К вершине Ярилиной горки уже спешили люди. Многие несли длинные шесты с привязанными к ним на нитях птицами, испеченными из теста^[7]. Ветер раскачивал их, они казались летящими.

Запыхавшись, на холм взбежала Веснянка и, протянув руки к небу, запела^[8]:

Благослови, мати,
Ой, дид-ладо, мати,
Весну закликати,
Зиму провожати,
Ой, рано-рано,
Зиму провожати.

Из-за леса послышались далекие голоса:

Нам холодная зима
Надоскучила,
Руки, ноги
Отморозила

Там, за оврагами, за озерами, люди тоже взбирались на холмы, деревья, крыши сараев, переговариваясь:

– Веснянка запела!

– Это ее голос.

– Как звенит, из-за леса слышно.

– Недаром говорят, что ее любит солнце.

– Споем и мы.

Приди, Весна, к нам с радостью,
С великою к нам милостью,
С рожью высокой,
С корнем глубоким,
С травами росистыми.

Услышав их, Веснянка и стоявшие кругом люди подхватили:

Ты, Весна моя, красна,
Ты веселая,
Развеселила ты все горочки…

Она каждый год боялась, что, если не позвать птиц, улетят они обратно в Вырей^[9]. И таким звонким был ее голос, что все поверили, будто может она закликать весну.

Уж ты пташечка,
Ты залетная,
Ты слетай
На сине море,
Ты возьми ключи весенние,
Замкни зиму,
Отомкни лето.

В высоком небе откликнулся жаворонок. Когда-то давно он также зазвенел и, схватившись за светлые нити, тянувшиеся от него, она запела. С той поры ей ведомо колдовство песни, и люди прозвали ее Веснянкой.

В оживающем воздухе ей вновь отвечали с дальних холмов. От реки, из-за болота, леса долго разносились, перекликаясь, песни.

* * *

Вечером Веснянка, Ярилка и Светик сидели в избе и пытались уловить те тихие звуки, о которых говорил старик.

– Что это шумит? О чем?

– Ветер шелестит.

– Нет, не только.

Веснянка подошла к двери. Кругом еще был снег, но что-то теплое шло от кустов, деревьев, будто туман. В нем уже чудилось глубинное таянье.

– Вот, ручей.

– Или река.

– Самое важное, дети, учитесь жизнь слушать.

Старик, отец Веснянки, вдруг насторожился:

– А это что?

– Это не ветер… Что это? – спросил и Светик, недоуменно глядя в темноту за дверью.

– И я не пойму, – Ярилка нахмурился. – Это шаги… но не человечьи.

– Я сейчас посмотрю.

Веснянка выглянула наружу. Пахло влагой, с реки слышался неясный гул. Вдруг она вскрикнула. Около леса появилось что-то большое, темное, похожее на человека, если б не горящие глаза, метнулось к деревьям и исчезло. Показалось или, быть может… оборотень?

– Отец, – Веснянка испуганно вбежала в избу, – там кто-то приходил. Кто это?

Старик нахмурился. Вспомнил тот слух, что на днях рассказывали охотники, они еще все говорили – не к добру это.

– Ну ходит кто-то, – прервал его тревожные мысли Светик. – Что вы замолчали – пусть появится хоть сам волк, человековолк, волкодлак. Ну и что? Лучше скажите, можно услышать, где рождаются слова? Веснянка, откуда ты их берешь, из горла?

– И я не пойму, – спросил Ярилка, – откуда берутся песни? Где их находит наша Веснянка?

Старик улыбнулся.

– Откуда они, никто не ведает. Отцы говорили, что людей научили песням ветры, реки и шумящие деревья^[10]. А ты как думаешь, дочка?

– Не знаю, может быть, они рождаются в источниках и у корней трав? – проговорила Веснянка задумчиво. – Когда я смотрю на стебли в воде или на почки, которые распускаются, мне порой чудится, что я вот-вот пойму, откуда берутся песни.

Старик помолчал. Невнятный говор доносился то ли с реки, то ли от ручья.

– Пора, иди, девочка моя, ты совсем выросла. Выйди завтра на заветный холм рано-рано, положи хлеб и жди. Тебе уже пора услышать землю^[11].

* * *

Снег продавливался; изредка она проваливалась, а под ним оказывалась талая вода. Он посерел, затвердел сверху, но чувствовалось, как внутри журчит и, быть может, уже впитывается в потеплевшую землю. Веснянка пошла по берегу реки. Вдруг раздался лопающийся звук, будто кто-то освобожденно вздохнул, подо льдом что-то шевелилось. На глаза ей попались ветки, черные, распухшие, ей захотелось их погладить, и она ощутила, как под шершавой корой болезненно двигаются, набухают соки, рвутся к почкам. У подножия холма она остановилась. Тепло, надышанное живым, обволакивало холм тонким, тихим туманом.

Где же весна? Может быть близко? Говорили, должна она прийти, попробовать твой хлеб. Раскроет в земле тайную глубь, тронет сок в деревьях, позовет из тьмы черной травы. Будет разговаривать, будить землю. И очнется в той ее сила.

Веснянка поднялась на вершину, к проталине. Положила хлеб там, где появились первые ростки… И, ощутив тревожное затишье, поклонилась в пояс.

– Весна-красна, приходи к нам скорее.

Ей показалось, что напряженно, в ожидании вытянутые ветви вздрогнули в ответ, а корни напряглись под землей. Тихо дымилось журчание родника. Ветки тянулись томяще. Тревожно заклубился туман… И когда она почувствовала, что ожидание становится невыносимым, – отступила с холма. Весна-красна любит приходить в мир и к людям незаметно.

* * *

Утром она проснулась до восхода солнца и побежала к проталине.

Ветки уже ожили, осветлели, будто кто подул на них зеленеюще-розовым облаком. И от этого все окутала затихшая теплота… В озерце отражаются березы. Красоту подвесеннюю не в силах описать человеческие слова, разве что песня. А у деревьев болели почки, тяжело и тревожно бродили в них соки, и первые злаки шевельнулись в земле. И Веснянка услышала.

Голоса земли были глубокими и тайными…

Она стояла тихо. Солнце поднялось высоко.

Вдруг из леса на холм выскочил заяц, за ним в чаще зашевелилось, и на опушке появился огромный волк. Он оскалил зубы. Девушка смело шагнула к нему. Он тихо, злобно зарычал.

– Ты ведь хороший, серый волк. Ты просто чаще рыщешь ночью и не знаешь солнца… Ты красивый. У тебя такие могучие лапы и смелые глаза, только немного злые.

Зверь изогнулся, прыгнул в ее сторону. Тут из леса раздался свист, чуть-чуть не допрыгнув до девушки, волк повернулся и исчез.

Веснянка дрожала, лишь что-то случайное спасло ее. Ночной зверь из темного леса не знал их языка. Неужели добро и солнце не так всесильны, как ей говорили?

Он теперь бежал в чащу. Ему было душно, страшно. Волк, волк. И застонал, ему захотелось оскалиться…

Веснянка так пристально смотрела на лес, что не заметила, как к ней подошел отец.

– Теперь пора. Созови, дочка, всех, да позвончее. Спляшите так, чтобы земля разбередилась и ей жарко стало. Помогите солнцу, пусть от вашего топота все цветы и травы повылезают^[12].

Веснянка побежала с холма вниз, к деревне, и запела о том, что только что услышала у ожившей земли. Девичьи голоса подхватили припев:

Собирайтесь, девушки, собирайтесь, красные.
Теперь нам воля – воля-переволя
Ходить, гулять, скакать, плясать.
Теперь нам воля – воля-переволя
Скакать, плясать, в ладони бить.

Бортник подошел к старику:

– Сейчас все сбегутся из разных сел, из разных мест.

– Первый хоровод, Бортята. Девки верят – коли не попляшешь, снег не сойдет. Чем веселее и гульливее, тем лучше, сам знаешь.

– Да, старики говаривали, кому не нравится ни радость, ни утешение, тот не любим и сам вовсе не любил.

Они пошли к подножию холма, к ним подошла женщина и протянула особые хлебцы^[13].

– Зерно из последнего снопа запечь не забыли?

– Что ты, Добрита.

– Так разносите всем.

– И я пойду, пора и мне, – проговорил бортник.

– Опять за своим медом? – кричала вслед ему голосистая баба, уперев руки в боки. – Говорят, ты его не только в избе, но и в лесу запрятал? Где это? Уж не в дуплах ли? Подумаешь, велика ценность! Какое сокровище! Русалок приворожить хочешь? Да на тебя ни одна лешачиха и не посмотрит.

– Ничего ты не понимаешь! У меня такой мед, что после него даже и тебе целоваться захочется, – и бортник подмигнул, да так, что все лицо его скривилось.

На холме взад-вперед бегали дети, топча и тревожа землю. От того сползал снег, журча ручьями, обнажая мокрую и теплую Ярилину горку.

– Хорошо бы еще меду на праздник.

– А где Бортята, куда пошел Бортята? Хмельная голова кругами вела его к лесу.

– Отойти-ка к лесу, – проваливаясь в талый снег, бортник прислонился к дереву, – тут покойнее. Глупая баба. Мой мед… у меня такой мед, что от одного глотка – ну все сразу видишь, все понимаешь. Вот как выпьешь… Хорошо здесь. Что это со мной?

Бортник сонно схватился за бороду…

* * *

Люди внизу копошились, толпились, пели. Леший прищурил глаз и присвистнул:

– Опять. Поспать не дадут.

Он спустился с вершины ели и крикнул в сторону:

– Нечего дурака-то валять. Идем смотреть на праздник.

– А может, снова к бортнику?

– Ты что, не видишь? Ему и без нас уже весело.

* * *

– И нечего тебе проказить, – стоя на четвереньках, бортник ухватил кикимору за скользкий хвост, – я и сам так умею.

Она обернула к нему лукавое звериное личико, высунула язык и протянула тонким голоском:

– Ы-ы-ы…

– Вот тебе и «ы». Совсем распоясались. Что я тебе – коняга, что ли? Уснуть нельзя, сразу тебе какая ни есть нечисть то рога приставит, то из бороды косы заплетет. Ну виданное ли дело из бороды косы плести?

Пока он это произносил, бывший в его руках хвост дернулся, да так сильно, что бортник не удержал его, и злодейка шмыгнула в кусты. Бортник погрозил ей вслед рукой.

– Нет, я тебе покажу, я тебе покажу. Ты думаешь, я какой простой мужик? Нет, я – бортник, я почище тебя колдовство знаю. Нет у вас такого права, чтобы из бороды косы плести.

Протерев глаза, бортник тоже подошел к холму и там, глядя на то возникающие, то исчезающие девичьи хороводы, спросил:

– Скажи, Добрита, почему ко мне все какая-то такая нечисть лезет, то кикимора, то лешаки, лохматики? Нет бы что-нибудь покрасивее, кому-то русалки попадаются.

– А ты, Бортята, пьешь много да по лесам много шатаешься.

– И прицепятся так ведь, что не отвяжешься.

– А ты потише, а то еще обидятся. Дружить со всеми надо, это ведь хорошо, что они тебя привечают.

– Уж очень беспокойно. Да и мне вот кажется, что они к меду пристрастились. Кто-то его у меня тайком потягивает. Вот как выпью, они сразу где-то и пошевеливаются.

– Это еще надо подумать, они ли? До твоего меду и без них много охотников.

– Тише, – попросили рядом. С вершины холма донесся звонкий голос Веснянки:

Солнышко-семенушко,
Выгляни, красное,
Из-за гор-горы!
Выгляни, солнышко,
До вешней поры!
Видело ль ты, ведрышко,
Красную весну?
Встретило ли, красное,
Ты свою сестру?
Видело ли солнышко,
Старую Ягу.