Вот и теперь, из зависти или другой какой корысти, старик затряс над полем своим сучковатым посохом с черепом на макушке, зашептал над рожью злые слова. И тотчас пропали полевые берегинюшки, а вместо них забегали мелкие полудницы, иссушающие ржаной цвет и обламывающие стебельки. Пакостницы покрупнее – злобные ржаницы – принялись скручивать пучки стеблей, устраивать на поле заломы. За ржаницами проснулись и другие духи: выросла до самого неба житная баба, потопала толстыми ногами по полю, приминая колосья, втаптывая их в землю. А за ней пустился вдогонку житный дед с тремя головами, которые высовывали три огненных языка, готовые спалить рожь подчистую. Ветер охотно подхватывал знойные струи и разносил дальше по округе.

Милада отвернулась от осквернённого поля, которое уже занималось огнём, закуталась в платок.

– Не надо, дедушка! – взмолилась она. – Погубишь поле – погубишь людей. Перемрут все от лютого голода! Погаси огонь, пока не поздно. Ведь ты всё можешь!

– К-ха, к-ха, к-ха! – захохотал колдун. – Могу я и правда всё. Только не хочу! Пущай горит. Этого мне и нужно. Пускай все перемрут! Мёртвым хлеба не надобно! Смотри, вон они идут!

Задрожала земля, вспучилась на перекрёстке дорог, за оградой кладбища, вздыбилась в лесу над божедомкой. Проснулись и полезли отовсюду заложные мертвецы, бывшие утопленники, самоубийцы и тати, погубившие тьму народа.

– Смотри, смотри! Вот наша с тобой сила! Вот наша рать, – говорил Ведагор, а его зрячий глаз светился: либо отражал пламя горящего поля, либо горел адским огнём изнутри. Милада съёжилась от страха. Но всё-таки осмелилась спросить:

– А я-то тебе зачем, дедушка? Повелевай сам своим неупокойным войском, коли охота. Меня другое ждёт – хочу живым людям помогать.

– На что тебе эти лживые, неблагодарные людишки! Много они тебе корысти принесли? – рассердился, затопал ногами колдун. – А мы с тобой станем владеть миром!

– А я тебе на что? – повторила вопрос Милада. – Ты и сам хорошо управляешься, – сказала она и тут же отвернулась, чтобы Ведагор не заметил насмешки в её глазах.

– Старый я стал, – помолчав, с горечью сказал колдун. – Видишь – поднял мертвецов, а дальше вести не могу. Силёнки уже не те. Вот если бы ты…

– Нет! – в сердцах крикнула Милада.

Она с удивлением заметила, что и в самом деле поднявшиеся было неупокойные мертвецы враз будто уснули на ходу и побрели, сонные, обратно к своим могилам. Убрались по-тихому, будто их и не было. Развороченная земля над ними разгладилась и обросла травой, будто никто её сто лет не тревожил.

– Надо мне силу свою тебе передать. Вижу, ты этому не рада, но более подходящей замены найти я не смог. Полмира обошёл, а не нашёл. Нет больше ведуньи, которая сможет удержать дар такой силы, как моя. Только ты одна – моя надёжа.

– Давай, дедушка, я тебе лучше глаз полечу. Будешь глядеть обоими – может, иначе мир видеть станешь, – сказала Милада и сама испугалась своей дерзости.

Как прогневается колдун, сотворит с ней плохое, на что до сих пор пока не решался. Заколдует на веки вечные! Страшно!

«А с другой стороны, что он может мне сделать? – задавала себе вопросы Милада. – В камень оборотить или в зверушку какую? Всё лучше, чем бродить с ним по свету, зло людям чинить…»

Колдун не прогневался, а неожиданно согласился.

– Ну давай, полечи. Вылечишь мне глаз – отпущу.

Милада приготовила настой чистотела и череды, выдавила в него три капли чесночного сока и сказала:

– Ложись, дедушка, да приготовься. Немного пощиплет, зато вскорости оздоровеет глаз твой, зрель проснётся, двумя видеть станешь.

Она капала целебное зелье на бельмо и шептала заговор:

– На море, на лукоморье, стоит дуб, на том дубу золотая кора. Под тем дубом лежат три пса. Ря́бый – лизь, серый – лизь, чёрный – лизь, чтобы у Ведагора зрель открылась.

Заходило ходуном под бельмом око колдуна. Того и гляди выкатится. Но белая плёнка, которая росла на глазу не один десяток лет, держала его крепко. Глаз сидел в ней будто плод в животе беременной бабы.

– А вот мы её сейчас шиповником уколем, чесноком протрём, чистотелом умоем. Окошечку проколем, чистенько умоем, псами заморскими залижем, будет зрель словно новая, – зашептала Милада, целясь в невидящий глаз острым шипом.

Ведагор дёрнулся, в ужасе уставился зрячим глазом на шиповник и закричал громовым голосом:

– Извести меня решила, паскудница! Изыди, прочь от меня!

Милада отошла в сторонку и призадумалась: «А колдун-то шиповника испугался! Отвар чистотела стерпел, едкий чеснок сдюжил, а колючки шиповничьей испугался! Не любит, злодей, острое!»

После этого случая колдун долго глядел на Миладу одноглазым волком, скалился гнилыми зубами, но чинить ей горести и увечья не посмел. Видно было, что конец его близок, что спешил он передать свою силу новой колдунье, вот и берёг строптивую девчонку пуще глаза. Старался напичкать её знаниями да уменьями колдовскими. А коль сопротивлялась строптивица, то выходило это не так уж и быстро.

Вот проходили они как-то мимо кладбища.

– Пора тебе, девица, показать, чему научилась. Покажи, как скот будешь портить, – сказал старик и велел разрыть могилку, вытащить из неё кость мертвеца.

Милада руки испачкала, ногти обломала, старалась подольше копаться в могильной земле: авось старик забудется, уснёт, а когда проснётся – не вспомнит о своём наказе. Ан не тут-то было. Глядел и одним зрячим глазом колдун – зорко, наблюдал за каждым движением, не получилось обмануть. Пришлось вырыть косточку, червями обглоданную, завернуть в тряпицу и нести до самой деревни. А там высмотрела Милада двор, навозом заваленный, да и сунула кость под навоз. Знала, что начнёт скот на этом дворе болеть и помирать, жалела его, но ничего поделать не могла. Правда, украдкой от колдуна, нашептала на косточку по-своему, чтобы заболел скот не до смерти, чтобы встал на ноги на третий день, когда они с чародеем уже далеко отсюда будут.

А то на жену с мужем порчу наводили они с колдуном. Пускали им под избу гадов ползучих, чтобы ненавидели хозяева друг друга, чтобы поубивали в гневном запале себя и детей своих. Жалела их Милада, пыталась разладить колдовство, вытаскивала змею за хвост из-под крыльца да откидывала в сторону, когда колдун отвернётся.

Ещё семь лет бродила Милада со стариком по деревням и весям. И ещё девять раз по семь. Исходили местные земли, бывали и в заморских странах. Повидали людей всяких: рогатых, горбатых, о двух головах, с рыбьим туловом и вовсе двухвостых; зверьё разное, да чудищ лесных, полевых и морских, деревья и травы диковинные. На кого дивились, кому помогали, кому портили. По-всякому было. Чародей и на чужих землях колдовские приёмы перенимал, в копилку складывал да Миладу учил. Только толку с неё как с козла молока. Не хотела она скверну заморскую перенимать, домой рвалась, в родную деревню.

Всё слабее становился колдун, всё чаще поглядывал на ночное небо, сверялся со звёздами, что-то прикидывал, высчитывал. И только Миладе ничего не делалось: по годам – старуха древняя, а по виду – девка молодая в самом соку. Видно, берёг и лелеял чародей ту, кто должна стать продолжательницей его чёрных дел. Потому и повернул к дому – исполнить её прихоть решил в надежде, что и она всё правильно сделает, когда означенный час придёт. Правда, шёл старик медленно, запыхаясь и останавливаясь. Милада же, словно кобылка молодая, домой галопом неслась, торопила старика, подгоняла. Готова была и суму его тащить. Но старик суму со свитками не давал, кряхтел, да сам нёс, и посоха из рук не выпускал.

Не дошли они до дому совсем немного, две луны идти осталось. Совсем плох стал чародей. Пройдёт с версту и сидит на пеньке, отдыхает, а то и вовсе уснёт на травке.

А тут как раз серпень за половину перевалил, старая луна умерла, да новая народилась – самое подходящее время пришло для обряда. Колдун остановился на широкой поляне, велел готовиться. Ничего не ел сам и не велел есть Миладе. Две недели пили только воду, изнуряли плоть постничеством. А чтобы не обессилеть без еды напрочь, сам подолгу сидел у дуба, прижимался к нему немощным телом, а преемнице велел обнимать берёзу, черпать твёрдость у неё.

Пока росла луна, колдун, прислонившись спиной к дубовому стволу, читал свои свитки, сплетал воедино свою судьбу да Миладину, наколдовывал, чтобы всё гладко прошло. Милада сидела рядом, тихая и прилежная.

Наконец луна стала сытой и круглой, как масляный блин. Вот и настал день, которого Милада боялась пуще смерти, – день, когда старик должен полностью передать ей своё чёрное наследие и уйти в мир мёртвых.

Он приготовил пустую глиняную плошку, достал припасённую загодя медвежью лапу с острыми когтями и запалил костёр. Передача силы должна была произойти через смешение слюны и крови.

– Запомни хорошенько: сначала слюна, потом кровь, потом пепел. И только потом возьмёшь в руки свитки и книгу. Смотри, не перепутай. Готова? Давай, а то луна скоро на убыль пойдёт, не получится… Ну, иди же, иди ко мне…

Ведагор лежал на постели из опавших листьев, тянул к ней руки-грабли и причмокивал скользкими, похожими на пиявок губами.

Поднялся сильный ветер, почти ураган. Он крутил вихрем жёлтые листья, разгонял сосновые иголки, которые больно впивались в руки и босые ноги знахарки.

Милада стояла ни жива, ни мертва. Она никак не могла решиться даже приблизиться к полумёртвому старцу, а не то, что целовать его мерзкий слюнявый рот, из которого торчали гнилые пеньки зубов.

А потом ещё нужно будет завершить обряд, убив его медвежьим когтем в сердце, нацедить в плошку и выпить его кровь, сжечь тело и проглотить пепел, окончательно стать новой хранительницей тёмного дара.

Руки-грабли не отпускали, не позволяли отвернуться, подтягивали ближе и ближе…

Но Милада сумела увернуться, исхитрилась перевернуть ритуал. Она заранее приготовила пучок ржаной соломы, изловчилась подсунуть его под спину старику, прямо под листья, на которых он лежал. Колючие ржаные стебли ослабили чёрную силу. Милада склонилась, будто и впрямь слюну колдуна вкушать собралась. Он и сомлел, даже здоровый глаз прикрыл, ожидая поцелуя девицы. Но Милада брезгливо отвернула нежные свои губки, нарушила означенный порядок. За лапу медвежью схватилась.

Коготь в сердце чародея вонзить помогла накопленная годами лютая к нему ненависть. Со всей силушки вонзила Милада медвежий коготь, располосовала надвое старческую грудь. Даже рёбра раздвинулись, развернулись веером, будто старый сундук пасть распахнул. А внутри сердце чернеет да всякие другие внутренности. Поганую кровь Милада нацедила, но пить не стала – бросила плошку со смрадной жижей в огонь. Костёр обрадовался угощению, запылал веселее.

Милада достала из сумы колючки шиповника, коих запасла побольше, и с силой вонзила их в босые ноги колдуна. Вколола в пятки и в каждый немытый палец. Пусть попробует теперь с такими ногами догнать её! Вогнала шипы и в пальцы рук – чай, не достанут теперь её руки-грабли.

В распахнутой груди ещё билось чёрное сердце, когда она столкнула тело чародея в костёр, подкинула в него ржаной соломы и осиновых веток.

Ветер радостно принялся разжигать жадное пламя, от которого повалил чёрный дым. Нестерпимо запахло горелым: палёными птичьими перьями да звериной шерстью, жареным мясом и жжёными травами. Зажимая нос от нестерпимого смрада, Милада хотела бросить в огонь и сучковатый посох старика, с которым он не расставался при жизни. Так пусть же и смерть встретят сообща!

Но посох так глубоко застрял в земле, что сил его выдернуть не хватило. Ослабела Милада за время поста. Покачала, пошатала – крючковатая палка с черепом на верхушке сидела в гнезде крепко, будто пустила цепкие корни.

Порыв ветра чуть не сбил знахарку с ног. Она оглянулась. Пламя уже подбиралось к суме с колдовскими свитками да тайной книгой. Милада выхватила суму из огня и побежала куда глаза глядят, бросая на ходу позади себя маковые зёрна: пока нечисть собирает да считает зёрнышки, она успеет убежать подальше.

Быстрее ветра мчалась Милада по лесу, подгоняемая то зловещим шёпотом, то режущим уши свистом, то леденящим душу хохотом.

Ведагор умер не сразу – его кости крутили, а плоть разрывали первобытные чёрные силы, которыми он владел. Или они владели чародеем. Кто это разобрать сможет?

Ноги и руки вздымались и падали; корчились и выворачивались колени и локти; дугой выгибалась спина; издавая жуткую вонь, горела седая борода. Голова моталась из стороны в сторону, надеясь отделиться от тулова и выскочить из костра. Но огонь не спешил расставаться со своей добычей.

Милада не видела, как лопнуло бельмо на беременном левом глазу колдуна, как разродился он струйками жёлтого гноя, которые превратились в жаб да ящериц, выскочили из огня и разбежались по лесу. Не видела она, как покачнулся воткнутый в землю посох и встал на месте ещё крепче, как блеснули адские огни в пустых глазницах черепа. Не узнала Милада, что хитрый колдун успел запечатать в посох часть своей силы и что теперь он будет ждать до скончания века – её, обманщицу, которая не оправдала его надежд, или тех людей, кто с ней связан – тех, кого она любит. Пусть только она или её родные приблизятся к этому месту. Вот он, посох, на страже. Череп на его макушке, то ли людской, то ли зверя какого, зорко смотрит по сторонам чёрными провалами глазниц.

Наконец его тело сгорело, а злая душа, не получив нового вместилища, оказалась навсегда запечатанной в том лесу.

* * *

Долгое время Милада скиталась по земле, переходя из деревни в деревню, уходя всё дальше от леса, где оставила старого колдуна. Она старалась забыть о годах учения и о нём самом.

Всеми силами пыталась по дороге поправить тот вред, который она нанесла людям, полям и животным по научению Ведагора.

Там, где старый колдун призывал на поля чёрные тучи и град, уничтожавший посевы, Милада резала чёрную курицу и окропляла кровью землю – лечила от недорода. Чтобы помирить мужа и жену, которых чародей рассорил до готовности к смертоубийству, знахарка поила их отваром листьев дуба и берёзы, растущих рядышком, словно обнявшись. Семьям, которых они с Ведагором разоряли до нищеты, советовала завести в огороде красавку и поливать её молоком. Это возвращало им богатство и счастье.

Летом Милада бродила по лугам, собирала травы. А на зиму оставалась в какой-нибудь избе победнее, помогала хозяевам сладить дела.

Однажды, поселившись у бедной вдовы, помогла ей избавиться от страшного недуга.

Каждую ночь приходил к вдове нечистый в виде её почившего мужа. Требовал браги, жрал, пил и начинал куражиться. Силой брал женщину, грубо, как и тогда, когда был жив. Если отказывалась, сумела вырваться и убегала, ловил, наказывал батогами, как сноровистую кобылу, и снова сильничал.

– Боюсь его, изверга, пуще, чем живого боялась. Знаю, что помер, сгорел от пьянки, год уже, как похоронила. А он всё приходит, измывается. – Вдова плакала, показывая синяки на руках и шее.

– А людям, кому-нибудь пробовала рассказать об этом? – спросила Милада. – Они, ночные нечестивцы, ведь пуще всего боятся огласки.

– Какое там! Кому такое расскажешь? Стыдно о таком говорить. Мужа похоронила, а сама с нечистью в постели каждую ночь кувыркаюсь… Засмеют люди, закидают камнями…

– Любила мужа-то?

– Любила, матушка. Хоть и бил, но ведь коли бьёт, то и сам любит. До сих пор жалею, что ребёночка с ним не нажила. Печалюсь о ребёнке-то.

– То-то и оно. Это тоска-печаль тебя и гложет, привечает нечистого. От него и понести можешь. Родить от нечистого – вот это пострашнее будет.

– Что делать-то, матушка? – Вдова в испуге повалилась на колени, протянула руки. – Помоги!

Три дня и три ночи шептала Милада заговоры от тоски хозяйки по мёртвому мужу, закрывала на замки лазейки для нечистого, кропила отварами обережных трав углы в доме, порог и крыльцо.

– Ну, вот и всё, – весело сказала она на четвёртый день. – Спи спокойно, красавица. А ещё лучше – советую тебе – приглядись к Черноусу, бортнику. Ведь тоже мужик вдовый, как и ты. Приветишь его – появится у тебя новый муж – не до тоски по старому будет.

– Так у Черноуса-то детей – семеро по лавкам! – боязливо воскликнула вдова.

– Ты же сама о ребёнке думаешь. А тут тебе готовые дети, большие уже, помощники. А там, глядишь, и новых нарожаете.

Вдова призадумалась. А ближе к весне перешла жить к Черноусу, оставив свою избу Миладе. Да только не нужна была ей эта изба в чужой деревне. Как только пригрело солнышко, подхватила она суму со свитками да нехитрыми своими пожитками да и тронулась в путь.

На другую зиму остановилась Милада в избе у мужика с беременной женой. Вот-вот должна родить хозяйка. Только вместо радости – печаль на её лице прочитала Милада. Стала расспрашивать, что да как.

– Не первым ведь ребёнком ходишь, вижу. А сама бездетная. Что с другими-то ребятами случилось, старшими?