Доля

1. Детство

972 год от Рождества Христова

Колосья налились медью и гнулись к земле под тяжестью янтарных зерен. Солнце клонилось к закату, окрашивая бронзой золотые локоны маленькой царевны.

– Руфа! Выходи! Мы сдаемся, тебя невозможно найти на поле, – крикнул Вася.

Веснушчатый нос сморщился от хохота, и Руфа побежала навстречу братьям. Ее глаза цвета янтаря победоносно сияли. Девяти лет от роду, она имела особую власть над мужчинами всех возрастов. Нянька говорила, что царевна унаследовала магическую красоту своей матери Феофано, которая свела с ума не одного мужчину, и в тайне просила Небеса, о смиренности и покладистом нраве девочки.

– Вася, Костя! Я бегу! – Руфа побежала навстречу братьям.

Ребята бросились наперегонки, удирая то от сестры, то друг от друга. Так они бегали по ржаному полю до тех пор, пока обессиленный Костя не закричал от резкой боли. Он упал, обхватив рукой лодыжку, и бился в истерике. Встревоженные брат и сестра ринулись на выручку. Испуганный Вася тряс брата за плечо, пытаясь выяснить причину слабости старшего, и причиняя ему еще большие муки.

– Отойди, Вася, – Руфа решительно отодвинула старшего брата в сторону, – давай я посмотрю.

Она обхватила своими тонкими ручонками Костину щиколотку и запела свою целительную песню. Руфа всегда так делала, когда кто-то плакал или болел. Этот процесс успокаивал и давал облегчение. Песня была монотонной и протяжной, а вязь загадочных слов, неизвестных даже самой Руфе, была причудливой и витиеватой. Костя ощутил тепло и ноющая боль отступила. Дети привели брата на двор. Мать подхватила его на руки, и с помощью слуги донесли мальчика до кровати, создав покой.

Руфа проснулась еще до восхода. Прокравшись в спальню Кости, она осторожно присела на край кровати и зашептала слова благодарности Богу. Эти искренние слова веры в исцеление брата, которые она провозглашала, не давали усомниться в результате ни на минуту. Руфа обладала какой-то особенной силой: настойчивая, бойкая, целеустремленная, несгибаемая. Прозвище Руфа оправдывало не только рыжий цвет волос, но и ее внутренний склад. При рождении ей дали имя Анна, но в семье прочно укрепилось домашнее имя девочки неслучайно.

Костя проснулся. Опухоль, появившаяся ночью, почти сошла к утру. Через несколько часов он уже твердо стоял на ногах, а через три дня ребята снова играли в поле, теперь уже среди снопов убранной ржи.

Так и повелось в семье: Руфа пела свои целительные песни с возложением рук и сотворяла чудеса исцеления.

2. Наследие

Придворные интриги, приведшие к жизни в изгнании, принцесса Руфа переживала при помощи чтения. Ее мать, прекрасная Феофано, проигравшая в хитрой борьбе за трон, все-таки лишилась власти, хотя и была по очереди женой двух императоров. Ее последняя сделка с совестью и попытка переворота обернулась для императрицы позором и забвением. Вместе с тремя детьми от императора Романа Второго Феофано была сослана в лавру на постоянное поселение.

Дети, уставшие от кровавых интриг при дворе, получили долгожданный покой в уединении.

Келья Руфы была спрятана в нише, в глубине узких аскетичных каменных коридоров. Здесь всегда царила тишина, а любой звук превращался в раскаты грома. Руфа выучилась мягкой поступи, терпению и сдержанности благодаря этой тишине. Ничто не должно было нарушать молитву монаха Богу. И Руфа не нарушала, в отличие от старших братьев, которым часто приходилось слушать нравоучения старцев.

В своей крохотной келье маленькая принцесса познакомилась с множеством трудов своего деда, императора Константина Седьмого. Эти труды и драгоценности – самое дорогое, что удалось прихватить Феофано с собой. Особенно Руфу увлекала медицина. Она открыла для себя силу лекарственных трав и кровопускания, пользу терм и правильного питания. Гуляя в поле недалеко от леса, она собирала травы и подолгу сличала их с зарисовками деда. При лавре был приют для больных и калек. Руфа много времени проводила там в качестве помощницы, оказывая помощь сестрам-монахиням. Однажды врач того приюта, пожилой священник, отец Илия, отметил познания Руфы в деле врачевания и легкую руку. Впервые именно в лавре Руфа начала размышлять над своим предназначением, все более укореняясь в решении служения людям врачебным искусством.

3. Лаванда

День начался с проливного ливня. Небо сначала долго тужилось и дрожало, но в итоге шумно разродилось потоками вод. После того, как все дождевые бочки были заполнены, а избыток воды начал подтапливать тропинки, Руфе пришло печальное осознание, что путь в лес был отрезан на несколько дней. Это означало, что в ближайшее время она не сможет заготовить целебных трав. Поразмыслив, Руфа достала дедушкин травник. Старая рукопись, казалось, еще хранила тепло его руки. Каждая буква – аккуратно выведена, каждое слово – взвешено, каждая фраза – сгусток опыта. Шум дождя только усиливался, а рукопись затягивала Руфу все сильнее. Временами ей мерещилось, что она буквально провалилась в мысли деда, вязала в его сознании и даже не могла отделить себя физически от мудрого императора. Так продолжалось до тех пор, пока Руфа не перестала сражаться с видениями и доверилась ощущениям. Последняя заметка была о лаванде. Между страницами хранилось соцветие этого цветка, до сих пор благоухающее терпким ароматом уходящего лета. Руфа взяла сухоцвет и ощутила мягкое тепло, которое потекло по всему телу. Внезапно цветок ожил, распустил крошечные бутоны и налился пурпуром. Руфа потеряла баланс, оступилась и обнаружила себя на лесной лужайке, залитой солнечным светом. Душистым ковром укрывала землю лаванда.

Несмотря на странность происходящего, Руфа была уверена, что ее богатое воображение стало причиной яркого сновидения. Но как бы она не силилась очнуться и обнаружить себя в прежних покоях, ей это не удавалось. Детское любопытство взяло верх, и Руфа с распахнутыми объятиями бросилась в лавандовое озеро, обрамленное кромкой черных елей. Высоко в розоватом небе стояли солнце, луна и звезды. Безмятежность наполняло Руфу изнутри. Она щурилась на солнышке и обнимала метелки целебного цветка. Эта искренняя беспечность, милое ребячество, свойственное каждому человеку, находящемуся наедине с самим собой в состоянии полного счастья, всегда вызывает восхищение у наблюдателя. И сейчас за Руфой наблюдала ни одна пара глаз. Среди махровых елей притаились жители этого, сокрытого от чужого взора, уголка земли.

Но рыжая девчонка этого не подозревала.

4. Эль-Лавиль

Вне времени

Отец ступал по теплым сугробам из сосновых игл. Пряный тягучий аромат смолы смешивался с лавандовым нектаром, доносившимся с поляны, и окутывал лес. Обитатели Эль-Лавиля шествовали на суд.

– Отче, начнем? Начнем? – заводились птахи.

– Терпение, милые, – уже слышу всадников, – а без них не положено.

– Долго! Долго! – ворчали кабаны.

– Каждый раз одно и то же, – крутили носами лисы.

Природа томилось ожиданием.

Внезапно с четырех сторон света задули ветра: сухой сирокко задышал жаром; борей пробирал до костей; нежный изменник-зефир прокрался с лавандовой лужайки; и коварный санта-ана раздувал пожарище. Они одновременно несли четыре сезона и в центре образовывали торнадо. Зверье припало к земле за гранью этого смертельного действа. Огонь, пожирающий деревья останавливался под натиском ледяной бури, которая умерщвляла на своем пути все живое. Стихия хищно ревела, претворяя появление всадников. В один миг тьма накрыла это место плотной завесой, и все имеющие глаза ослепли. Ветры умолкли, и все имеющие уши оглохли. Земля стояла мертвая, не в силах сносить присутствие всадников. Первый всадник имел лук и колчан стрел. Имя ему было – Правда. Он сидел на коне белорожденной масти. Второй всадник с мечом восседал на рыжем коне и наречен он был именем Закон. На гнедом коне ехал всадник с песочными часами, он носил имя Время. Серая лошадь принадлежала четверному всаднику с именем Жизнь.

– Теперь порядок. Земля очищена и омыта. Можно начинать, – отец улыбнулся и простер руку.

В тот же миг ему на руку слетел белый голубь. Он открыл глаза и заурчал, будто только очнулся ото сна. Легкое свечение исходило от руки Отца и передавалось голубю.

– Лети с доброй вестью, дружок, – Отец вложил в клюв соцветие лаванды и отпустил птицу.

Голубь облетел выжженную землю один раз, и вновь воссияло солнце. На втором круге земля ожила, зазеленела, забуйствовала цветом. На третьем круге воздвиглись мраморные столы для двадцати четырех присяжных и центральное место, которое было отведено для судьи. На четвертом круге голубь нырнул в лазурный небосвод и исчез из виду. Птицы запели приветственную песнь, а буйволы и олени затрубили туш. Присяжные – двадцать четыре почетных седых мудреца – заняли свои места по правую и по левую стороны от престола судьи. Раздался рык льва, и наступила тишина. Затем присяжные встали, и предстал сам судья. Здесь его звали Отец. Каждый видел его в том образе, в котором представлял себе в воображении. Никто не знал его истинного лица и имени. К нему приходили в начале пути – за дарами и в конце – за плодами. Он имел власть над жизнью и смертью.

На освещенной круглой площадке перед престолом было устроено место для избранника. Избранником называли того, кто приходил на встречу с Отцом, чтобы просить чудесную силу, справедливость, милость или утешение. Лицо избранника закрывалось капюшоном плаща до вынесения решения суда, чтобы суд присяжных был точен. Отцу же не требовалось смотреть на избранника – он был слеп, глух и нем, но видел, говорил и слышал от сердца к сердцу.

Избранник вышел на площадку и решительно снял капюшон, нарушив правило. Суд охнул, но Отец успокоил собравшихся знаком простертой руки.

– Ты можешь говорить, – обратился к нему стражник.

– Я, воевода и требую справедливости!

5. Отец

Руфа дошла почти до самой кромки леса, влекомая его загадочными звуками. Ей казалось, что лес находился в движении. Вековые сосны и ели беспрестанно поскрипывали от ветра, а птицы и звери словно исполняли свои выверенные партии в опере.

Вдруг рядом с Руфой упала шишка. Руфа вздрогнула от неожиданности и отскочила. Но следом за первой шишкой полетела вторая, и третья, а затем появилась и рыжая хулиганка – белка.

– Ой, напугала меня, глупая, – прикрикнула на нее Руфа.

– Извини меня, принцесса, – ответила белка, – но я должна была позвать тебя.

На минуту смущенная Руфа стала в тупик и погрузилась в собственные размышления. Она пыталась осмыслить услышанное и, встряхнув рыжими завитками, на всякий случай спросила:

– Кто здесь?

– Это я, Бела. Не пугайся, – вновь затараторила белка.

Окончательно сбитая с толку Руфа, присела рядом с белкой.

– Ты хочешь сказать, что я сейчас разговариваю с белкой?

– Не совсем. Ты просто понимаешь мои мысли, Руфа. Мы позвали тебя сегодня, потому что ты готова принять посвящение. Избранники не возвращаются на землю. Но посвященные избранники – это большая редкость. Надо спешить.

– Позволь задать тебе еще один вопрос. Где я?

– Мы в Эль-Лавиле – стране абсолютной реальности, и мы спешим на церемонию посвящения, – зацокала Бела.

– Но я ничего не слышала о такой стране и не получала приглашения, – возмутилась Руфа.

– Ты многое уже знаешь, потому что научилась слушать сердце. Доверься ему и следуй за мной, – Бела запрыгнула на плечо к девочке, указывая направление.

Окончательно потеряв связь с явью, Руфа пошла за белкой в неизведанную глубь леса. Густой смоляной дух медленно тек сквозь хвойную чащу, и лишь изредка легкий ветерок приносил с собой свежую ноту, спускаясь с крон деревьев.

Вскоре Руфа увидела необычное оживление диких зверей среди зарослей можжевельника. Недалеко друг от друга располагались хищники и малые звери. Они не убегали и не охотились, а в смирении ожидали чего-то, переминаясь с лапы на лапу, укладываясь и вставая. Руфа остановилась.

– Не бойся, они не тронут, – защелкала белка.

И они вошли на лесную поляну, освещенную мягким свечением просеянного сквозь хвойное сито солнца.

Руфа испытала восторг от величия вершащегося события. Она не понимала сути, но ощущала важность. Немного оглядевшись, она заметила человека, горделиво поднявшего голову. По виду он был похож на варвара, приходящего с чужой стороны в ее столицу. А напротив него восседал император Византийский. Сердце Руфы дрогнуло:

– Отец! – зашептала она и стала пробираться сквозь толпу.

6. Дар

Рыжая Бела захлопотала и зашептала на ухо Руфе:

– По правилам ты должна накинуть плащ с капюшоном и встать в этот круг, который покидает твой предшественник, – и она указала на варвара.

Стражники накинули на нее плащ и помогли подняться.

– Хорошо, – проронила Руфа и в замешательстве ступила на освещенную площадку.

– Можешь не называть свое имя – отец знает тебя и ждет.

Публика смолкла и устремила свои взоры на Руфу.

– Я ждал тебя, Руфа – великая целительница и спасительница народа, – услышала она гром в своей голове.

Руфа с трудом сдерживала свой порыв говорить и бежать навстречу. Но понимала, что для царственных особ необходимо блюсти этикет.

– Отныне, на желание твоего сердца, я закрепляют за тобой твой дар – дар целительства и увещевания. Будешь ты предвидеть будущее и влиять на настоящее. Да не отнимется этот дар вовек и будет служить народам. Твое имя будет записано в книге Жизни, которая за семью печатями, и не изгладится до скончания времен. Ты была восхищена с земли для посвящения и будешь отпущена для исполнения предназначения. Знаю, что видишь меня своим погибшим отцом, Романом Вторым, императором Византии, ибо меня можно узреть только сердцем. Не печалься, потому что суд мой для чистых сердцем несет утешение.

– Первая печать книги снята, – объявил решение Судья.

Руфа в волнении откинула капюшон, желая ответить, но увидела лишь скромную пустоту крошечной кельи. Она стояла напротив узкого витражного оконца, а рядом лежал раскрытый дедушкин травник с веточкой лаванды.