Господи, что творится…
Папа собирается на фронт. Мама плачет и говорит, что возраст не призывной и что его близорукие глаза никому на фронте не нужны, и пусть он лучше приносит пользу здесь. Зачем на фронте ветеринарный врач? А здесь, в тылу, он будет очень даже нужен. Но папа упёрся и просится добровольцем. Ему уже один раз отказали – зрение плохое, – а он снова пошёл.
В утренней газете вчерашняя вечерняя сводка за 24-е:
В ответ на двукратный налёт на Севастополь немецких бомбардировщиков с территории Румынии советские бомбардировщики трижды бомбардировали Констанцу и Сулин. Констанца горит.
В ответ на двукратный налёт немецких бомбардировщиков на Киев, Минск, Либаву и Ригу советские бомбардировщики трижды бомбардировали Данциг, Кёнигсберг, Люблин, Варшаву и произвели большие разрушения военных объектов. Нефтебазы в Варшаве горят.
Ну чего они бомбят заграницу?! Лучше бы на свою территорию немцев не пускали! Да, я понимаю, что в Констанце, наверное, румынская нефть и, если разбомбить, это как-то затруднит фашистам снабжение армии, но всё же сейчас надо свою землю защищать, а то чужие города бомбим, а свои отдаём?! И это значит, что Севастополь бомбят каждый день, а вчера даже два раза. И снова бомбят Минск и Киев… Страшно как. И что нам эта Констанца или Данциг?
Совсем новая жизнь у нас идёт. На улицах вечерами абсолютно темно. Придётся и к этому привыкать. Мы – старшеклассники – бегаем вечерами по городу и проверяем затемнение. Одиноким старикам помогали его делать. Нас разбили по двое, и за каждой двойкой закреплён квартал. Объясняем, контролируем. Автомобили передвигаются по городу медленно и только со специальными нафарниками.
Папа шутит: раз вагоновожатые трамваев, чтобы никого не задавить, вынуждены буквально прижиматься к лобовым стеклам, то будто стёкла потому так и называются. Темнота вечером такая, что люди на улицах сталкиваются. Я стараюсь ходить в чём-то светлом, но всё равно не очень-то спасает. И вообще страшно ходить по тёмному городу. Вчера у соседки Любы вырвали сумочку, когда она возвращалась с вечерней смены. А там – документы и деньги. Она, конечно, утром заявление написала в милицию, только думает, что всё равно не найдут никого.
Санатории эвакуируют, чтобы вместо них размещать госпитали. Многие наши девушки пошли на курсы медсестёр. Им хоть и нет 18 лет, но всех 18–19-летних медичек забирают на фронт, а кому-то и здесь работать надо, поэтому тех, кто покрепче и выглядит постарше, берут на курсы и в 16, и в 17 лет. А я с детства боюсь крови, в обморок падаю – какой из меня медик?
Дописываю почти ночью. Сегодня около половины седьмого вечера радиовещание вдруг оборвалось на середине песни и объявили воздушную тревогу. Это ужас такой! Сирена воет, железный голос почти без интонаций объявляет: «Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога!», народ выскакивает во дворы, а куда бежать, никто толком не знает. Надо бы разузнать, где у нас какие есть подвалы, бомбоубежища, куда выходить. За прошедшие дни мы ещё не осознали, что у нас это может быть, и оказались не готовы. Сегодня, слава богу, обошлось: самолёты гудели где-то над морем, но до города не дошли. Но вообще – это нехорошая новость. Раз объявляют тревоги, значит, вражеские самолёты близко подходят. А мы-то думали – наш город далеко от фронта.
Населению и организациям рекомендовано «отрыть щели для защиты от авиабомб». Выходит, раньше столько говорили о нашей готовности к войне, а теперь, когда война – вот она, выяснилось, что убежищ, например, у нас нет?
Нас утром собирали в школе и объясняли, как нужно рыть щели и какие подвалы годятся для укрытия. Специальные бригады размечают по городу, где бомбоубежища, делают входы в них заметными, рисуют стрелки на домах. А мы теперь ходим днём по окраинам, по частному сектору и посёлкам, где нет городских домов и организованных бомбоубежищ, и проверяем, у кого какие подвалы, объясняем, как рыть щели, чем их закрывать. Конечно, если бомба напрямую попадёт в такую щель, тебя ничего не спасёт, но всё же вероятность погибнуть от осколков или попасть под взрывную волну гораздо меньше.
Разговаривать с людьми с окраин и из деревень трудно. Многие не воспринимают нас, школьниц, всерьёз. Старики говорят: ишь, взялась нас учить… мы войну германскую[22] прошли, можно подумать, сами не знаем. А на самом деле в ту войну ведь не было такой авиации. Откуда они знают, как щели делать? Окопы пожилые мужчины умеют рыть – это верно, но ведь защита от авиабомбы – совсем другое дело.
Все, у кого есть радиоприёмники, обязаны сдать их в течение трёх дней. Папа велел мне завтра отнести наш. Их принимают в указанных точках и выдают квитанцию, по которой, когда всё закончится, обещают вернуть. Официально объясняют, что это защита от возможных шпионов и предателей, а народ считает – чтобы не слушали чего не следует. Люди потихоньку говорят, что наше радио, которое через репродукторы вещает у всех в квартирах и на улицах, не всё сообщает достоверно. Впрочем, у нас всегда много чего говорят, и ерунды тоже много. Кто знает, как там на самом деле.
Дописываю поздно ночью. Сегодня вечером воздушная тревога оказалась настоящей – бомбили город. Говорят, что разрушена товарная станция и склады «Заготзерна» и есть погибшие. Завтра разузнаю. По радио в вечерней сводке только про основные бои на разных направлениях. А про нас – ни слова. Господи, что же будет?
Не получается ежедневно писать. Вчера целый день ходили с Машкой Топалу по району, проверяли щели, инструктировали. К концу дня и ноги не ходят, и заговариваться начинаю. Сколько километров мы прошли по жаре, сколько раз сами брались за лопаты, чтобы помочь, показать, как правильно копать, – сосчитать невозможно. Инструктор по гражданской обороне нам посоветовала ходить не просто по двое, а объединяться по знанию разных языков. В деревнях не все говорят по-русски. Машка знает караимский (редкость! – на нём теперь только старики в сёлах говорят, просто Машин папа историей караимов занимается) и немного – крымско-татарский[23], а я – украинский, да и немецкий у меня хоть и неважный, но лучше, чем у неё.
Кстати, вот немецкий сегодня и пригодился. Сегодня ушли совсем далеко – в колхоз «Фройндшафт»[24], а там в одном доме старики-евреи. И нет у них больше никого, и по-русски еле-еле говорят, только на идише. Я им объясняю по-русски про подвал, а они не понимают и в дом не пускают – боятся. Кое-как я им на немецком объяснила, что надо посмотреть, есть ли у них подпол или, может, им щель надо рыть… Пустили они нас. Подпол у них неглубокий – не спрячешься. А я теперь думаю: кто им ту щель копать станет? Может, в колхозе и некому ими заниматься. Говорят, была у них дочка, да утонула в море ещё пару лет назад. Меня эта мысль про стариков никак не отпускает. Как у них дома всё бедно и убого! Как страшна такая беспомощная старость!
Машка сказала, что вчера провожали чуть ли не весь в полном составе 10 класс второй школы на фронт. И девушки тоже ушли – санитарками или в учебку на какие-то военные специальности. Всё-таки у них полное среднее – можно их лучше использовать, чем рядовыми санитарками. Настроение у всех было бодрое, но тревожное. Сегодня встретила Костю Василиади. Он тоже рвётся на фронт, но его не берут – ему только-только 17 минуло. Говорит, у них в классе несколько таких парней учились, кто моложе остальных, – они все очень нервничают, что одноклассников уже забрали на фронт, а их – нет.
Немцы всё ещё наступают, и довольно быстро.
Обнародован ещё один указ: «Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения». По приговору военного трибунала паникёрам грозит от 2 до 5 лет лагерей.
А как же без тревоги? Сводки с фронтов ужасные. Каждая кончается словами: «После ожесточённых боёв наши войска были вынуждены отступить… оставить…» …такой-то город, населённый пункт. Как же так?! Что происходит? Неужели они сильнее нас?!
Но ведь всего пару недель назад всюду пели: «Броня крепка, и танки наши быстры». И ещё: «Нас не трогай, и мы не тронем… А затронешь – спуску не дадим!» И много других песен вспоминается… И что, выходит, на самом деле всё не так?
Как любила Валя середину июня, эти первые недели летних каникул! Ощущение свободы и удовольствия от хорошо сданных переводных испытаний, приятная, пока не очень жаркая погода, уже тёплое море, ещё не много отдыхающих в частном секторе (основная толпа появится к концу месяца), но в городе чувствуется курортный настрой.
А ещё Валя любила свой город. Парадную Думскую улицу, всю в красивых старинных особняках, начинающуюся у театра и упирающуюся в море; бывшую Купеческую с её нарядными домами, построенными в самые разные времена, и первым в городе – ещё дореволюционным – кинотеатром; длинную-предлинную улицу Революции, протянувшуюся вдоль моря. Любила старую татарскую часть с кривыми, мощёнными булыжником улочками – идёшь по такой и не знаешь, где и куда она повернёт неожиданно, – с низенькими глинобитными домами под черепичными крышами, чьи стены без окон плавно переходили в глухие заборы. Теперь уже кое-где в них прорезали окна, а по старой традиции, как рассказывала им учительница, в правильном крымско-татарском доме не полагалось, чтобы с улицы было что-то видно. Все окна – во двор, а двор отгорожен от улицы глухим глинобитным или каменным забором с такой же непроницаемой для взгляда калиткой. Эта загадочность и неразбериха узких кривых улочек, на которых почти не было деревьев – в отличие от прямо расчерченной и очень зелёной, с прозрачными оградами, русской части, – эти старые булыжные мостовые и неожиданно взлетающие вдруг надо всем минареты древней мечети чем-то завораживали Валю.
Она вспомнила, как совсем недавно, в апреле, шла с друзьями из школы после вечернего занятия кружка юных исследователей природы. Валя и Олег интересовались занятиями всерьёз, а Маринка ходила просто за компанию. В тот раз им рассказывали о приближающемся полном солнечном затмении, которое случится 21 сентября этого года. Учитель говорил, что в Крыму его, вероятно, видно не будет, показывал трассу видимости затмения и рассказывал, как люди готовятся к наблюдению и почему это так интересно. На обратном пути ребята всё ещё обсуждали эту тему. Было тепло, домой не хотелось, и они бродили по старому городу, ставшему в густых сумерках таинственным и волшебным. Маринка вдруг подняла голову и посмотрела в небо.
– Вот что значит весна! Смотри, Валь, какие звёзды крупные! Правда кажется, что весной звёзды ближе?
– Ага, красивые. Только мне кажется, что звёзды ближе в августе. Сидишь у моря, и вот они – рядом…
– Если вы не будете смотреть под ноги, – вдруг нудным голосом сказал Олег, – звёзд станет значительно больше…
Девчонки недоумённо переглянулись, не сразу поняв шутку, но через секунду расхохотались, да так, что Маринка и правда чуть не подвернула ногу.
Валя вспоминала чудесные беззаботные дни и с грустью думала о том, что в этом году её любимое время испорчено. И, возможно, оно уже никогда не будет любимым.
Теперь каждый Валин день начинался и заканчивался, как у всех, сводкой с фронта, а между ними был заполнен всевозможными делами, которые отнимали много сил и времени. Как на работу, ходила она по магазинам. Выстаивала на жаре многочасовые очереди за хлебом, отлавливала изредка появляющиеся в продаже то чулки, то муку, то мыло и тоже долго стояла за ними, подставляя руку сердитым женщинам, которые следили за порядком, – чтобы они записали на ней химическим карандашом номер очереди. Стоять было жарко и очень утомительно. Присесть обычно оказывалось некуда, да и в сторону отойти страшно: вдруг забудут тебя, скажут, что ты здесь не стояла, – подобные перебранки часто вспыхивали в очередях. Люди нервничали, ругались друг с другом, кто-то норовил пролезть вперёд, кто-то не пускал даже тех, кто лишь ненадолго отошёл. Хлеб удавалось купить не каждый день – его всегда было меньше, чем стоящих в очереди. Валя брала с собой книгу и сколько могла читала, но мешали вспыхивающие вокруг разговоры, в которых ей совсем не хотелось участвовать, споры, ссоры из-за места…
Родители целыми днями, а то и ночами пропадали на работе. Мишу со всем его училищем отправили рыть окопы где-то в степи, и он редко приходил даже ночевать. Так что на Вале была и добыча продуктов, и готовка, и уборка дома, и стирка. Только на рынок мама пока Валю одну не отпускала. Да и ходить туда теперь нужно было либо с большими деньгами, либо с вещами, за которые сельчане отдавали свои продукты куда охотнее, чем за деньги. Встречаясь вечерами за ужином, все с тревогой обсуждали новости. Папа рвался на фронт и сердился, что его не берут, мама смотрела на него большими грустными глазами, но не спорила. Вестей от дедушки и бабушки по-прежнему не было, а съездить и узнать, что там с ними, Фёдор Иванович не мог – не отпускали с работы.
Иногда вечерами появлялся усталый, почерневший от загара и земли Мишка. Мылся, ел что было, менял одежду, плюхался в кровать и ни свет ни заря снова отправлялся на окопы. Говорил, что кормят их там неплохо, но воды мало. Обещают заплатить продуктами и деньгами, но пока ещё зарплаты не было. Выходных не дают. Да и какие выходные – некогда, вон каждый день летают немецкие самолёты, и в тихую погоду уже канонаду слышно.
Вчера Валя перестирала все Мишкины вещи, в которых он пришёл с окопов, и постельное бельё на всех. Оттирать забитые песком брезентовые штаны, отжимать тяжёлые простыни и пододеяльники ей было трудно, но девочка решила до возвращения взрослых это дело не оставлять. Они приходят поздно, усталые, а если сама сделает – к вечеру уже всё высохнет. Бельё было старательно выстирано и хотя выжато не очень сильно, но и правда быстро высохло на жарком июльском солнце, а мама очень хвалила дочку, которая справилась сама. Правда, теперь Валины руки и плечи болели от большой стирки, но она решила, что маме знать об этом не обязательно, – в санатории половина сотрудников ушла на фронт, и оставшимся приходилось браться за всё, работая по полторы-две смены.
О проекте
О подписке
Другие проекты