Глава 2. Приказ

Поезд прибыл в Туманск в половине третьего дня.

Анна вышла на перрон и остановилась. Вокзал был маленький, провинциальный: два пути, низкий навес, выцветшее расписание на стене. Пахло углём, дождём и мокрым асфальтом. Где-то кричала чайка — хотя до моря было километров двести.

Она стояла, сжимая ручку сумки, и ждала, когда внутри что-то ёкнет. Боль, страх, тоска — что угодно. Ничего не было, только пустота, ровная, как этот перрон.

«Ты не должна была возвращаться».

Записка. Она думала о ней всю дорогу. Кто мог оставить её в квартире? Замок цел, сигнализация не срабатывала. Или кто-то был там до неё — ждал. Или у кого-то был ключ. Мысль об этом была неприятной, но Анна отложила её в сторону. Сейчас было не до этого.

Она прошла через здание вокзала, вышла на привокзальную площадь. Город встретил её серым небом и мелким дождём. Люди шли мимо, не обращая на неё внимания. Обычный провинциальный город. Тихий и спокойный. Такой, каким она его помнила — только меньше, чем в детстве. Всё всегда меньше, чем в детстве.

Анна достала телефон и отыскала адрес отдела — до него было всего пять минут пешком. Такси она вызывать не стала: хотелось пройтись, прочувствовать город, уловить его ритм и запахи.

Она шла по улицам, и память возвращалась урывками. Вот здесь был книжный магазин — теперь аптека. Вот здесь — кафе, где они с матерью пили горячий шоколад — теперь пустое помещение с заклеенными окнами. Вот здесь — парк, где она гуляла с братом.

Она остановилась.

Парк был на месте. Те же деревья, те же скамейки, тот же фонтан — только воды не было. Анна смотрела на фонтан, и перед глазами возникла картинка: маленький Никита, шесть лет, в синей куртке, бежит к фонтану, смеётся, брызги летят во все стороны. Мать кричит: «Никита, не лезь!» А он уже по колено в воде, счастливый.

Анна отвернулась.

Дальше она шла быстрее, не глядя по сторонам. Дождь усилился, застучал по плечам, по лицу. Хорошо. Пусть смывает.

Отдел полиции Туманска располагался в старом двухэтажном здании на улице Ленина. Здание было выкрашено в жёлтый цвет, но краска облупилась, и под ней проглядывал серый бетон. На крыльце стоял полицейский в форме, курил, смотрел на неё с ленивым любопытством.

Анна поднялась по ступеням, вошла внутрь.

Внутри пахло бумагой, кофе и застоявшимся табаком. Дежурный за стеклянной перегородкой поднял на неё глаза.

— Верещагина, — сказала она, доставая удостоверение. — Из Главного управления. К майору Сычёву.

Дежурный посмотрел на удостоверение, потом на неё. Потом снова на удостоверение.

— Ждите, — сказал он и снял трубку.

Через минуту из кабинета на втором этаже вышел мужчина.

Лет сорока пяти, крепкий, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Форменная рубашка мятая, галстук ослаблен. Он смотрел на Анну без удивления — как будто ждал её. Или как будто ждал кого-то другого и уже устал ждать.

— Верещагина? — спросил он. — Майор Сычёв. Пойдёмте.

Он не подал руки, не улыбнулся. Просто развернулся и пошёл наверх. Анна последовала за ним.

Кабинет Сычёва был маленький, забитый папками. На столе — компьютер, который, судя по пыли, включали редко. На стене — карта города с воткнутыми флажками. Три флажка. Места ограблений.

— Садитесь, — сказал Сычёв, кивнув на стул.

Анна села. Он сел напротив, сложил руки на столе.

— Значит, прислали, — сказал он. — Из самого управления специалиста по неуловимым.

— Именно так, — сказала Анна.

— И как вам у нас? — спросил он. — Уже успели оценить обстановку?

— Город как город, — сказала она. — Дождь.

Сычёв хмыкнул.

— Дождь здесь всегда. Привыкнете.

Он открыл ящик стола, достал папку. Толстую, потрёпанную, с загнутыми углами.

— Вот, — сказал он, положив её перед Анной. — Всё, что есть. Три ограбления. Ни свидетелей, ни улик. Местные оперативники прочесали всё, что могли. Ничего не нашли.

Анна открыла папку. Те же фотографии, что были в её деле — только здесь их было больше. Детальные снимки, протоколы, показания. Она начала листать.

— Кто-нибудь пострадал? — спросила она.

— Охранники? — Сычёв покачал головой. — Нет. Налётчики действуют аккуратно. Никого не убивают, даже не ранят. Просто забирают деньги и уходят.

— Странно, — сказала Анна.

— Что странно?

— Ограбления без жертв. Это не типично для банд. Обычно, когда люди идут на такое, они готовы к насилию. А эти... — она пролистала страницы, — они как будто играют по правилам. Как будто боятся запачкаться.

Сычёв смотрел на неё внимательно.

— Вы думаете, это не банда?

— Я думаю, это не обычная банда, — сказала Анна. — Люди, которые так работают, имеют подготовку. Военную или полицейскую. Они знают, как действует полиция. Они знают, где стоят камеры. Они знают, сколько времени нужно экипажу ГИБДД, чтобы приехать.

— Вы думаете, кто-то из наших? — спросил Сычёв тихо.

Анна посмотрела на него.

— Я думаю, что кто-то хорошо знает этот город. И хорошо знает людей, которые его охраняют.

Сычёв откинулся на спинку стула. Помолчал.

— Я работаю здесь двадцать лет, — сказал он. — Знаю всех. И знаю, что в моём отделе нет предателей.

— Я не сказала, что есть, — сказала Анна. — Я сказала, что кто-то знает систему. Это может быть кто-то из бывших. Кто-то, кто уволился. Или кто-то, кто никогда не служил, но имел доступ.

Сычёв кивнул медленно.

— Ладно, — сказал он. — Что вам нужно?

— Вот материалы по всем трём эпизодам: записи с камер и список свидетелей. И… — она ненадолго замолчала, собираясь с мыслями, — ещё дело о пожаре двенадцатилетней давности. Дом на улице Садовой.

Сычёв посмотрел на неё. В его глазах что-то изменилось — не удивление, нет. Что-то другое. Как будто он ждал этого вопроса. И боялся его.

— Дом Верещагиных, — сказал он. — Ваш дом.

— Да, — сказала Анна. — Мой дом.

Сычёв помолчал. Потом встал, подошёл к шкафу, открыл дверцу. Долго рылся в папках. Наконец достал тонкую, почти пустую папку.

— Здесь не так много материалов, — произнёс он, кладя папку перед Анной. — Дело закрыли спустя год — улик оказалось недостаточно. Пожар тогда сочли случайным: причиной назвали неисправность проводки.

— Проводки, — повторила Анна.

— Да, — сказал Сычёв. — А вы думаете, это было не случайно?

Анна открыла папку: фотографии сгоревшего дома, протоколы, показания соседей, заключение эксперта… И вдруг — снимок, которого она никак не ожидала увидеть. Маленький, с плохим качеством, но до боли узнаваемый. На нём был запечатлён участок за домом, а на земле виднелась крошечная, почти незаметная деталь.

Спичка.

Подожжённая спичка.

Анна смотрела на неё, и в горле становилось сухо.

— Откуда это? — спросила она.

— Что? — Сычёв подошёл, посмотрел через её плечо. — А, это. Эксперт сфотографировал всё, что нашёл. Спичка была в саду в метрах десяти от дома. Её не связали с пожаром — мало ли кто мог бросить.

— Её не связали, — сказала Анна. — А зря.

Она закрыла папку.

— Мне нужны все материалы — абсолютно все. И ещё я хочу поговорить с экспертом, который выезжал на место происшествия.

— Он уже на пенсии, — сказал Сычёв. — Но я найду его адрес.

— Спасибо.

Сычёв смотрел долго на неё.

— Верещагина, — произнёс он после долгой паузы. — Я знаю, кто вы. Знаю, что произошло с вашей семьёй. И понимаю: вы приехали сюда не только из‑за этой банды.

Анна подняла на него глаза.

— И что?

— И то, что я не хочу, чтобы вы совались в прошлое, — сказал он. — Оно здесь не любит, когда его трогают. У нас тихий город. Мы привыкли жить спокойно. И если вы начнёте ворошить то, что было двенадцать лет назад...

— То что? — спросила Анна.

Сычёв помолчал.

— То, боюсь, нам всем придётся несладко, — сказал он.

Анна встала.

— Я здесь не для того, чтобы вам было сладко, майор, — сказала она. — Я здесь для того, чтобы найти тех, кто грабит ваш город. И если для этого мне придётся ворошить прошлое — я буду ворошить. Это моя работа.

Она взяла папки и вышла.

Сычёв смотрел ей вслед. Когда дверь закрылась, он медленно выдохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел на карту города.

На карте было три флажка.

Он достал из ящика четвёртый — красный — и воткнул его в точку на улице Садовой.

Анна вышла из отдела и остановилась на крыльце.

Дождь кончился. Небо было серым, но светлым — как будто кто-то приглушил лампу. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то ещё — знакомым, тревожным.

Она посмотрела на улицу. Люди шли мимо, занятые своими делами. Машины проезжали, обдавая брызгами. Обычный город тихий и спокойный.

И где-то в этом городе — человек, который двенадцать лет назад сжёг её дом.

И, возможно, тот, кто сейчас грабит инкассаторов.

Анна достала телефон, набрала номер.

— Соловьёв? Это Верещагина. Я на месте. Слушай меня внимательно. Дело 47-Б — отложи. У меня здесь кое-что поинтереснее.

Она помолчала.

— Подними все архивы по пожарам за последние пятнадцать лет. Все, где были жертвы. Все, где фигурировала спичка. И ищи связи с Туманском.

Слушая меня. В моей квартире кто-то был. Оставил записку. Я сфотографировала, отправила тебе на почту. Проверь по базе – может кто-то всплывёт. И ещё: свяжитесь с экспертами, пусть проверяют квартиру на отпечатки. Ключ у хозяйки, но она не могла.

Она положила трубку и посмотрела на город.

«Ты не должна была возвращаться».

Она вернулась.

И теперь — она не уйдёт, пока не найдёт ответы.

Туманск.

Она закрыла глаза и позволила памяти вернуться

Ей было двенадцать. Август. Жара стояла такая, что даже птицы замолчали. Они с Никитой сидели на веранде, ели мороженое, и мать кричала из кухни. «Не перепачкаетесь!». Отец был на работе — он работал судьёй, рассматривал дела, которые Анна тогда не понимала. Она знала только, что папа приходит поздно, усталый и иногда говорит с мамой на кухне тихо, о чём-то серьёзном.

В тот вечер все были дома. Мать готовила ужин — что-то с грибами, Анна не помнила. Никита смотрел мультики в гостиной. Отец читал газету на веранде. Анна сидела в своей комнате, на втором этаже, и рисовала. Она рисовала дом — их дом, с верандой, с садом и вишневыми деревьями.

Потом погас свет.

Не сразу — сначала мигнул, потом погас. Анна помнила, как отец крикнул: «Пробки!». Как мать ответила: «Посмотрите в щитке!». Как Никита заплакал в темноте.

А потом — запах.

Бензин. Резкий, сладковатый. Он заполнил дом мгновенно, как будто кто-то вылил канистру прямо под окнами.

Отец выбежал на улицу. Анна слышала, как он кричит: «Горим! Выводи детей!».

Мать вбежала в комнату, схватила её за руку. «Аня, быстро! К выходу!». Они бежали по лестнице, и Анна видела, как огонь лижет стены внизу, как он поднимается, как он ест дерево, обои, шторы.

Они выбежали на улицу. Отец был уже там — он держал Никиту на руках. Никита плакал. Мать упала на колени, кашляла.

Анна стояла босиком на траве и смотрела, как горит её дом.

Потом был взрыв. Газовый баллон на кухне. Огонь вырвался наружу, и стена рухнула. Анна помнила, как отец закричала. Как мать бросилась к нему. Как Никита вырвался из рук и побежал обратно к дому.

Она помнила, как побежала за ним.

Она помнила, как схватила его за руку и потянула назад. Как что-то упало сверху — балка, кусок крыши, она не знала. Как Никита выскользнул, и как она осталась одна на траве, с обожжёнными руками, и смотрела, как огонь забирает всё.

Потом были врачи. И была тётя Вера — мамина сестра, которая приехала из другого города. А потом был пансионат, куда тётю Веру положили через год, когда она начала видеть лица в стенах.

Анна открыла глаза.