22 декабря. 8:00. Сосновка.
Стою у окна на кухне с кружкой остывшего чая и смотрю на соседний участок. Смотрю уже минут двадцать, хотя давно пора идти в сарай. Там дел невпроворот, и корм не задан, и теплица требует внимания после вчерашнего снегопада.
Но я стою и смотрю.
Московская Татьяна, надо уже привыкать называть ее по имени, вышла во двор с фотоаппаратом. Большим, профессиональным, явно дорогим. Она кружит по участку, как странная птица в ярком пуховике, и фотографирует все подряд: колодец, крыльцо, угол сарая, покосившийся забор, окна с резными наличниками, которые Михална берегла как зеницу ока.
Сначала она снимает колодец анфас, потом обходит его, приседает, встает на цыпочки, отходит на три шага, возвращается на два. Каждый ракурс требует особого положения тела, и со стороны это похоже на странный танец, неуклюжий, но почему-то завораживающий.
Поправляет шапку, которая постоянно сползает на глаза, замечаю, как она хмурится, глядя на экран фотоаппарата. Видимо, результат ее не устраивает. Она снова поднимает камеру, меняет ракурс, щелкает затвором и снова хмурится.
Затем она идет к сараю. Старый, покосившийся, с облупившейся краской и ржавыми петлями, он явно кажется ей воплощением деревенской аутентичности. Фотографирует дверь, потом щель между досками, потом замок, который не закрывался уже лет десять. Присаживается на корточки и снимает что-то у самой земли, наверное, сугроб у стены или мышиные следы на снегу.
Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Чуть-чуть, уголком рта, но все же. И тут же одергиваю себя: хватит пялиться, как подросток на соседскую девчонку. Тебе тридцать лет, ты взрослый мужик, а это городская журналистка, которая уедет раньше, чем планировала, и забудет Сосновку, как страшный сон.
Но я продолжаю смотреть.
Теперь она фотографирует дом. Отошла к самому забору, чтобы в кадр попали и крыша, и труба, из которой – о чудо! – идет дым. Значит, все-таки научилась управляться с печкой. Молодец. Не то чтобы я сомневался… ладно, сомневался.
Но она справилась, и это почему-то вызывает во мне чувство, похожее на гордость. Хотя какое мне до этого дело? Один раз показал заслонку, и все.
– Красивая баба, – раздается голос за спиной.
Вздрагиваю так, что чуть не роняю кружку. Дядя Митя стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и ухмыляется в свою седую бороду.
– Я не смотрю, – машинально говорю.
– Ага. Не смотришь. Поэтому торчишь у окна уже полчаса, и чай остыл.
Смотрю на кружку. Действительно остыл. Черт.
– Просто рано проснулся и… задумался.
– Задумался он, – дядя Митя подходит к окну и тоже выглядывает во двор соседнего дома. Татьяна как раз пытается сфотографировать Марусю, которая каким-то образом снова оказалась у ее забора. Коза позирует с достоинством королевы: морда вверх, рога гордо торчат, взгляд презрительный. – Смотри, и Маруся туда же. Рогатая предательница.
– Она сама сбежала.
– Конечно, сама. А ты тут ни при чем.
Дядя смотрит на меня этим своим взглядом – насмешливым, но беззлобным. Дядя Митя вообще редко бывает злым, даже когда выпьет лишнего. Просто любит подначивать, философствовать и давать советы, о которых никто не просил.
– Знаешь, что я тебе скажу, Женька? – начинает он тоном мудреца, готового изречь истину веков. – Вот смотрю я на тебя и вижу: молодой мужик, здоровый, руки на месте, голова тоже вроде работает. А ведешь себя как пугливый заяц.
– Я не пугливый.
– Пугливый. Второй день пялишься на нее, как кот на сметану, и ни разу нормально не поговорил. Все «здрасте-до свидания», и молчок.
– Я вчера ей печку растопил.
– Растопил и сбежал. Героический поступок, нечего сказать.
Молчу, потому что мне нечего сказать. Действительно сбежал. Растопил печь, показал заслонку и ушел, даже не дав ей нормально поблагодарить. Потому что, если бы я остался, пришлось бы разговаривать. А разговоры ведут к… к чему-то, чего я старательно избегаю последние три года.
– Сходил бы и познакомился по-человечески, – продолжает дядя Митя, наливая себе чай из чайника на плите. – Пригласил бы на ужин. Или просто поговорил бы, как нормальные люди. Она же не кусается, поди.
– У меня дела.
– Какие дела? Теплица подождет. Куры тоже никуда не денутся.
– Дядь Митя, хватит, – обрываю его. – Она уедет через неделю. Смысл знакомиться?
Он отпивает чай и смотрит на меня поверх кружки.
– А какой смысл не знакомиться? Если она все равно уедет, что ты теряешь?
Вот это уже удар ниже пояса. Он знает, чего я боюсь, хотя мы никогда не говорили об этом напрямую. Знает про Катьку. Знает, как я потом две недели ходил сам не свой, как пил с ним на этой самой кухне, как однажды ночью сказал: «Больше никогда, дядь Митя. Никаких городских. Вообще никаких».
Тогда он ничего не ответил. Просто налил еще и похлопал меня по плечу.
А теперь вот это – «что ты теряешь».
– Ладно, мне пора, – говорю, ставя кружку в раковину. – Там ее машина в сарае, надо посмотреть.
– Угу. Машина. Которую ты вчера уже починил, но почему-то молчишь.
– С чего ты взял? – замираю у двери.
– С того, что я не глухой и не слепой. Слышал, как ты вечером заводил мотор. Работает как часы.
Молчу.
– Женька, – голос дяди Мити становится серьезнее, – ты же понимаешь, что это глупо? Врать, что машина не готова, только чтобы она подольше здесь оставалась? Это не поможет. Если она захочет уехать – уедет. А если останется из-за сломанной машины – это не считается.
– Я знаю.
– Тогда зачем?
– Не знаю.
Выхожу из кухни, пока он не задал еще какой-нибудь неудобный вопрос. Накидываю телогрейку, сую ноги в валенки и иду к сараю, бормоча под нос что-то о надоедливых родственниках, которые лезут не в свое дело, и о городских журналистках, которые торчат во дворе с фотоаппаратами и мешают нормальным людям жить спокойно.
Сарай встречает меня запахом бензина, машинного масла и старого дерева. Белая иномарка стоит в углу, аккуратно накрытая брезентом, снимаю его, смотрю на машину. Она и правда готова. Генератор новый, я проверил все дважды, движок работает ровно. Можно хоть сейчас выгонять и отдавать хозяйке.
Не отдаю.
Вместо этого открываю капот и начинаю ковыряться в проводке, которую сам же вчера привел в порядок. Делаю вид, что работаю. Перед кем делаю вид – непонятно. Перед собой?
Проходит минут двадцать. Я меняю положение какого-то шланга, потом возвращаю обратно. Проверяю уровень масла, хотя проверял вчера. Протираю фары тряпкой.
– Здравствуйте.
Голос раздается так неожиданно, что я дергаюсь и бьюсь головой о поднятый капот. Чертыхаясь, потираю макушку и оборачиваюсь.
Татьяна стоит в дверях сарая. Пуховик расстегнут, шапка в руках, волосы растрепаны. На щеках румянец от мороза. Фотоаппарат висит на шее.
Красивая.
– Извините, – говорит, – я не хотела напугать. Дверь была открыта, я постучала, но вы не услышали.
– Ничего, – выпрямляюсь, машинально вытираю руки о штаны. – Чем могу помочь?
22 декабря. Полдень. Сосновка.
Сосед-бука потирает макушку, которой только что приложился о капот моей «Марьванны». Стою в дверях чужого сарая и наблюдаю эту картину. Надо бы почувствовать себя виноватой, но почему-то не получается.
Может, потому что он смотрит на меня так, будто я не человек, а стихийное бедствие, случайно забравшееся на его территорию?
– Я насчет машины, – киваю на Марьванну. – Как там дела? Степаныч сказал, вы смотрели.
– Смотрел.
Пауза. Он молчит. Я молчу. Марьванна тоже молчит, хотя от нее я другого и не ожидала.
– И? – не выдерживаю первой.
– Все сложнее, чем я думал. Там не только генератор. Еще проводка барахлит, и с топливной системой что-то не так.
Внимательно смотрю на этого молчуна. Он отводит взгляд, начинает протирать какую-то железку тряпкой. Движения нервные, суетливые, совсем не похоже на его обычную уверенность.
– Серьезно? – переспрашиваю. – А вчера вечером я слышала, как кто-то заводил двигатель. Работал отлично, между прочим, у меня хороший слух.
Его рука с тряпкой замирает на секунду. Всего на секунду, но я замечаю.
– Это я проверял. И выяснил, что проблем больше, чем казалось на первый взгляд.
– То есть сначала она работала, а потом вдруг перестала?
– Бывает.
– Бывает, – с сомнением повторяю.
Наконец он поднимает на меня глаза. Смотрит прямо, твердо, с вызовом, словно я обвинила его в чем-то непристойном. Хотя, по сути, так и есть, я обвиняю его во лжи. Просто пока не понимаю, зачем ему врать.
– Послушайте, – начинает он.
– Татьяна, – перебиваю я. – Меня зовут Татьяна. Не «послушайте».
– Татьяна, – имя звучит в его устах как-то странно, непривычно. – Я знаю, что делаю. Машина будет готова, когда будет готова.
– И когда это будет?
– Дней через пять. Может, через неделю.
– Через неделю?! – не сдерживаюсь в эмоциях. – Вчера вы говорили «послезавтра»!
– Вчера я еще не знал про проводку.
Мы смотрим друг на друга. Он – с упрямством человека, который решил стоять на своем до последнего. Я – с раздражением человека, которого явно держат за идиотку.
– Знаете что, – говорю наконец, стараясь придать голосу ровный тон. – Мне кажется, вы меня обманываете.
– С чего бы мне вас обманывать?
– Понятия не имею. Может, вам нравится смотреть, как я мучаюсь без машины. Может, это какое-то местное развлечение – издеваться над городскими. Может, вы просто получаете удовольствие от моих страданий.
Бука-сосед молчит. Челюсть напряжена, на скулах играют желваки. Я попала в точку? Или, наоборот, совсем мимо?
– Я не издеваюсь, – глухо говорит.
– Тогда объясните мне, почему машина, которая вчера заводилась, сегодня вдруг требует недельного ремонта?
– Потому что я так сказал.
– Это не объяснение.
– Другого у меня нет.
Стоим друг напротив друга, как два барана на узком мосту. Он – огромный, в дурацкой телогрейке, с тряпкой в руках и масляным пятном на щеке. Я – в городском пуховике, с фотоаппаратом на шее и растущим желанием придушить его этой самой тряпкой.
– Ладно, – говорю, отступая к двери. – Неделя так неделя. Но если через неделю машина не будет готова, я найду другой способ уехать. Автобус, попутка, оленья упряжка – мне все равно.
– В Сосновку автобусы не ходят.
– Значит, пойду пешком.
– Сорок километров по лесу при минус двадцати?
– Если понадобится – да.
Он качает головой. То ли восхищенно, то ли с жалостью, не могу разобрать.
– Вы сумасшедшая.
– А вы невыносимый!
Разворачиваюсь, выхожу из сарая, хлопнув дверью так, что с крыши осыпается снег. Пусть подавится своим ремонтом. Пусть ковыряется в моей машине хоть до весны. Мне плевать. Абсолютно плевать.
О проекте
О подписке
Другие проекты