Глава 2

Город лежал подо мной как игрушечный макет: миллионы огней, дорог, жизней, которые я мог раздавить одним движением пальца. Я стоял у панорамного окна своего пентхауса с бокалом, наблюдая за Миланом в предрассветной дымке. Обычно этот вид успокаивал. Сегодня нет.

Сегодня в голове была только она.

Лилиана Белла.

Провел пальцем по губе, где она укусила меня несколько часов назад. Ранка уже затянулась, но я все еще чувствовал остроту ее зубов, ярость в ее глазах, дрожь ее тела под моими руками. Огонь. Настоящий, неподдельный огонь в мире, где все давно превратились в послушных марионеток.

Она ненавидела меня. И это было… возбуждающе.

– Синьор Норо, – раздался голос Лоренцо, моего советника, за спиной. – Отчеты готовы.

Я не обернулся, продолжая смотреть на город.

– Говори.

– Долг семьи Белла составляет два миллиона триста тысяч евро с учетом процентов. Бизнес Роберто Белла полностью прогорел – ресторанный холдинг обанкротился после неудачной экспансии в Рим. Активов не осталось. Недвижимость заложена. – Пауза. – Ликвидация семьи заняла бы не больше суток.

– Но я не выбрал ликвидацию, – пробормотал, делая глоток виски. Чувствуя приятно жжение по горлу.

– Нет, синьор. Вы выбрали девушку.

Усмехнулся. Со стороны это выглядело иррационально. Маттео Норо, человек, который строил империю на холодном расчете, внезапно берет в жены дочь обанкротившегося должника вместо того, чтобы просто стереть его с лица земли. Мои конкуренты уже шептались – мол, он слабеет, мол, женщина затуманила ему разум.

Пусть шепчутся. Они не понимали. Это не было слабостью. Это была одержимость. А одержимость – самая сильная форма власти.

– Покажи мне файл, – приказал .

Лоренцо положил планшет на стол. Я взял его, провел пальцем по экрану. Фотографии. Десятки фотографий.

Лилиана на улицах Милана, с портфолио под рукой. Лилиана в кафе, склонившаяся над скетчбуком. Лилиана у витрины ателье, где она работала. Лилиана, смеющаяся с подругой – редкий момент беззаботности на ее лице.

Задержал взгляд на последнем снимке: она стояла на балконе своей квартиры в одной футболке и шортах, с чашкой кофе в руках, смотрела на закат. Волосы растрепались от ветра, профиль чистый, почти скульптурный. Свободная. Не знающая, что за ней наблюдают.

Три месяца назад Роберто Белла пришел ко мне с мольбой о рассрочке. Жалкий, потный, дрожащий. Я собирался отказать, таких, как он, я давил сотнями. Но потом он упомянул семью. Жену. Сыновей. Дочь.

– Покажи фото дочери, – приказал я тогда. Не знаю, зачем. Любопытство? Скука?

Он протянул телефон дрожащими руками. И я увидел ее.

Что-то щелкнуло внутри. Механизм, который я думал сломал много лет назад, когда научился не чувствовать ничего, кроме холодного удовлетворения от контроля. Но она… Эти голубые глаза, даже на фотографии полные жизни. Эта гордая посадка головы. Эта красота, которая не кричала, а шептала – но от шепота было невозможно отвернуться.

Я захотел ее. Просто. Первобытно. Абсолютно.

– Синьор? – голос Лоренцо вернул меня в настоящее.

– Что известно о ее жизни в Милане? – спросил, листая файл дальше.

– Снимает квартиру, оплачивает сама из стипендии и заработка в ателье. Связи с семьей минимальные – один звонок в год. Друзей мало, романтических отношений… – Он замялся.

– Говори, – приказал я холодно.

– Не было. По крайней мере, за последние три месяца наблюдения. Она живет затворницей. Дом – институт – работа. Иногда кафе. Никаких мужчин.

Удовлетворение разлилось теплой волной. Хорошо. Значит, мне не придется убивать кого-то за прикосновения к тому, что принадлежит мне.

Вернулся к фотографиям. Остановился на той, что была сделана сегодня утром – она сидела в поезде, смотрела в окно. Профиль напряженный, руки сжаты в кулаки. Ехала ко мне. Испуганная, но не сломленная.

Еще нет.

– Как она отреагировала на предложение? – спросил Лоренцо осторожно.

Усмехнулся, вспоминая, как она назвала меня монстром. Как пыталась вырваться. Как укусила до крови.

– Борется, – ответил просто. – Но это временно.

– Синьор… – Лоренцо поколебался. – Прошу прощения за вопрос, но зачем? Зачем брак? Вы могли взять ее как любовницу. Содержать, контролировать, но без обязательств. Брак делает ее… равной.

Повернулся к нему, и он невольно отступил на шаг. Мой взгляд, судя по всему, был достаточно красноречив.

– Любовницу можно бросить, – сказал тихо, опасно. – Жену – нет. Она будет носить мое имя. Спать в моей постели. Рожать моих детей. Каждый мужчина в Италии будет знать – она моя. Навсегда. – Сделал глоток виски. – Это не про равенство, Лоренцо. Это про собственность. Абсолютную.

Он кивнул, не споря. Умный мужчина.

– Свадьба через два дня, – продолжил я. – Церковь Санта-Мария-дель-Кармине. Только семья и ближний круг. Пригласи дона Витторио, Карло Санторо, старейшин клана. Пусть видят, что Маттео Моретти делает заявление.

– Слухи уже ползут, синьор. Говорят, вы женитесь из-за слабости. Что девушка околдовала вас.

– Пусть говорят, – усмехнулся я. – А потом увидят свадьбу. И поймут, что это не слабость. Это предупреждение.

Предупреждение всем, кто думал, что я становлюсь мягче. Всем, кто смел посягнуть на мое. Лилиана будет символом – моей власти, моего контроля, моей способности взять то, что захочу, и превратить в свое.

Но была и другая причина. Та, о которой я не говорил вслух даже себе.

Одиночество.

Тридцать два года жизни в мире, где все либо боялись меня, либо хотели использовать. Где каждое прикосновение было сделкой, каждый взгляд – расчетом. Я правил империей, но возвращался в пустой пентхаус, к пустым постелям, к пустоте внутри, которую не заполнял ни виски, ни власть, ни кровь на руках.

А потом я увидел ее на фотографии. И что-то во мне проснулось.

Желание. Не просто физическое – хотя и оно тоже, острое, как нож. Желание сломать ее стены и увидеть, что внутри. Желание заставить ее кричать мое имя. Желание превратить ее ненависть в зависимость, ее огонь – в тепло, которое будет принадлежать только мне.

Одержимость.

– Как насчет безопасности? – спросил Лоренцо.

– Удвой охрану на вилле. Она не должна выходить без сопровождения. Установи камеры в ее комнате.

Лоренцо приподнял бровь.

– В спальне?

– Везде, – подтвердил я. – Я хочу знать каждый ее вздох. Каждую слезу. Каждую попытку сбежать.

– Вы думаете, она попытается?

Я посмотрел на фотографию – ее лицо, полное ярости и решимости.

– Знаю, – сказал я мягко. – И когда попытается, я накажу ее так, что она больше не захочет. Но не больно. – Пауза. – Просто… убедительно.

Наказание. Мысли об этом уже роились в голове. Я не был садистом – не наслаждался физической болью ради боли. Но контроль… Доминирование… Заставить ее признать мою власть, пока она не сможет дышать без моего разрешения…

Возбуждение прокатилось горячей волной. Я подавил его, сделав еще глоток.

– Что с платьем? – спросил я.

– Уже заказано в Dolce & Gabbana. Белое, как вы просили. Доставят завтра.

– Кольца?

– Cartier. Платина с черными бриллиантами для нее, классическая платина для вас.

Черные бриллианты. Идеально. Красота с оттенком тьмы – прямо как она сама.

– Брачный контракт готов?

Лоренцо кивнул.

– Стандартные условия: она получает содержание, доступ к счетам, но не может инициировать развод. При попытке бегства все активы замораживаются. При измене…

– При измене я убью его собственными руками, – закончил я спокойно. – И ее запру в комнате, пока она не забудет, что существуют другие мужчины.

Он промолчал. Знал, что я не шучу.

Я подошел к столу, открыл ящик. Достал маленькую бархатную коробку. Внутри – тонкий серебряный браслет с гравировкой внутри: "Bella mia oscura. M.M." Моя темная красавица.

Я заказал его на следующий день после того, как увидел ее фото. Еще до того, как предложил отцу сделку. Как будто знал, что она будет моей. Как будто у меня был выбор.

Захлопнул коробку. Отдам ей в первую брачную ночь. После.

– Что-то еще, синьор? – спросил Лоренцо.

– Да, – я повернулся к нему. – Найди все об институте, где она училась. Преподаватели, однокурсники. Если кто-то был к ней слишком близок – хочу знать.

– Ревность? – осмелился усмехнуться он.

Я посмотрел на него долгим взглядом.

– Предусмотрительность, – поправил я холодно. – Я не делюсь тем, что мое. Даже воспоминаниями.

Он кивнул и вышел, оставив меня наедине с рассветом и мыслями.

Я вернулся к окну. Милан просыпался – розовеющее небо, первые машины на дорогах, люди, спешащие на работу. Обычное утро для них.

Для меня – начало новой эры.

Через два дня Лилиана Белла станет Лилианой Моретти. Встанет рядом со мной в церкви, наденет мне кольцо, произнесет клятвы. Будет ненавидеть каждую секунду.

А я буду наслаждаться каждым мгновением ее сопротивления. Потому что рано или поздно она сдастся. Все сдаются.

И тогда я возьму ее полностью – тело, разум, душу. Превращу ее огонь в тепло, ее ненависть – в зависимость, ее свободу – в клетку, которую она будет любить.

Потому что я Маттео Моретти. И то, что я хочу, я получаю.

Всегда.

Я поднял бокал к отражению в окне – тост самому себе, тост будущей жене, которая еще не знала, как глубоко я собираюсь проникнуть в ее жизнь.

– Benvenuta nel mio mondo, piccola, – прошептал я в пустоту. – Добро пожаловать в мой мир.

И допил виски до дна.

Глава 3

Семьдесят два часа я провела в этом позолоченном аду. Три дня, считая минуты и убеждая себя, что найду выход. Что придумаю план. Что не позволю этому случиться.

Сегодня утром я поняла, что ничего не придумала.

Комната, которую мне выделили на вилле, была прекрасна: персиковый шелк на стенах, антикварная мебель, вид на озеро через высокое стрельчатое окно. Настоящая золотая клетка.

В первую же ночь я проверила окно, снаружи заперто. За дверью круглосуточно дежурит охранник. Телефон не забрали, но принесли новый с тремя номерами: Лоренцо, кухня, горничная.

За эти три дня я ни разу не видела Маттео.

Это было почти так же плохо, как если бы он пришел. По крайней мере, тогда я бы знала, где враг. А так – тишина, безупречный сервис, еда, которую я почти не могла есть, и ощущение, что за каждым моим движением наблюдают.

Потому что за мной наблюдали. На второй день я нашла камеру, это был крошечный объектив в углу потолка, замаскированный под лепнину. Я долго смотрела на него, потом подняла средний палец и не опускала его минуты три. Надеюсь, он видел.

Но сегодня игра закончилась. Платье принесли после обеда.

Молчаливая горничная, девушка лет двадцати пяти – внесла его в комнату на вешалке, прикрыв тонкой папиросной бумагой. Положила на кровать, поклонилась и вышла, прежде чем я успела что-то сказать. А еще к нему прилагалось нижнее белье в коробке и туфли на шпильке.

Я несколько минут стояла над этими «подарками», не прикасаясь к платью.

Dolce & Gabbana. Это было видно даже без ярлыка – безупречная выделка, которую не подделаешь. Белое, длинное, с закрытым лифом и юбкой-русалкой. Кружево – тончайшее, почти воздушное, со сложным цветочным узором – покрывало плечи, руки до запястий и спускалось по бокам. Платье было сшито так, что облегало тело, как вторая кожа, повторяя каждую линию, каждый изгиб. Целомудренное и в то же время откровенное.

Он знал мое тело. Это означало, что мои мерки сняли с той одежды, которую я привезла с собой. Пока я спала.

Меня затошнило.

Я не собиралась его надевать. Отошла к окну, скрестила руки на груди, решительно не глядя в сторону кровати. Надену то, что есть, – джинсы и серый свитер. Пусть попробует заставить.

Ровно через полчаса вошел Лоренцо.

Советник Маттео был человеком безупречных манер и абсолютной преданности хозяину – сочетание, которое я возненавидела с первой минуты знакомства. Он вошел без стука, окинул взглядом нетронутое платье, потом посмотрел на меня и поджал губы.

– Синьорина Белла, церемония через два часа.

– Я не буду его надевать.

– Понимаю, – кивнул он с вежливой холодностью. – Тогда пойдете в том, что на вас сейчас. Синьор Моретти не возражает. Он сказал буквально следующее… – Лоренцо слегка кашлянул. – «Пусть идет голой, если хочет. Все равно к вечеру на ней ничего не останется».

Пауза. Почувствовала, как мои щеки вспыхнули от ярости и чего-то еще – чего-то, что я отказывалась называть по имени.

– Вон из моей комнаты, – процедила я сквозь зубы.