И тут я увидела ее. Она словно возникла из самого света. Это была женщина в белом платье — таком, какое не носят лет, наверное, сто. Длинное, струящееся, из невесомой ткани. У нее были светло-русые волосы, собранные в простую, но элегантную прическу, и кожа такой невероятной белизны, что напоминала тончайший фарфор. Она смотрела на меня, и на ее лице играла легкая, почти неземная улыбка.

— Привет, Мира, — приветливо проговорила она, ее голос был мягким, мелодичным. Она говорила так, будто мы с ней были давними подругами, словно знали друг друга вечность.

— Здравствуйте, — проговорила я в ответ, всё еще осматриваясь по сторонам. — Где я?

Женщина снова улыбнулась. Она протянула мне руку — тонкую, изящную, с длинными пальцами.

— Пойдем со мной, я тебе сейчас все покажу.

Её взгляд был таким спокойным, таким манящим, что я, не раздумывая, подала ей свою руку. Она помогла мне полностью подняться, и мы пошли. Я чувствовала себя невесомой, словно облако, парящее над землей.

То, что мне казалось белыми стенами, оказалось и не стенами вовсе. Это была просто белоснежная, мерцающая субстанция, сквозь которую мы проходили, как сквозь туман. Она расступалась перед нами, а затем снова смыкалась позади, не оставляя и следа нашего прохода. Я не чувствовала никакого сопротивления, лишь легкий ветерок, обдувающий мое лицо.

Что это за декорации? Это должно быть сон. Я осторожно ущипнула себя за руку. Боль была легкой, но ощутимой. Сон не уходил.

— Посмотри вниз, — сказала моя сопровождающая, заметив, в каком недоумении я пребывала.

Я опустила взгляд. Мы шагали по верхнему этажу невидимого строения, а под нами был совершенно прозрачный пол. Я не видела никаких опор, никаких поддерживающих конструкций. Мы просто висели в воздухе, словно парящие духи. Там, под нами — какие-то помещения, множество людей, снующих взад и вперед. Офисы, коридоры, комнаты. Они ходили, говорили по телефонам, спешили, и, кажется, совершенно не видели нас. Зато мы их видели вполне отчетливо, словно наблюдатели из другого измерения.

— Что это? — не понимала я.

— А ты не видишь? Присмотрись внимательнее.

Я послушно наклонилась, вглядываясь в суету, разворачивающуюся под нами. И тут среди множества лиц, среди потока незнакомых людей, я узнала её. Моя подруга Ника. Она держала в руках телефон, прижав его к уху, постоянно звонила кому-то, но, судя по ее нахмуренному лицу и резким жестам, никак не могла дозвониться. Она возвращалась к каким-то людям, что-то объясняла им, её губы быстро двигались. Но я не слышала ни слова. Прозрачная перегородка между нами, похоже, полностью поглощала звуки. Ника выглядела взволнованной, даже отчаявшейся. И, глядя на ее суетливые движения и растерянный взгляд, я вдруг почувствовала необъяснимую тревогу. Тревогу за нее. Тревогу за себя.

Женщина, моя провожатая, легонько сжала мою руку, и мы мягко, почти невесомо, двинулись вперед. Прозрачный пол под нашими ногами вновь изменился, словно по волшебству. Я посмотрела вниз. Там, под нами возникла яркая, залитая солнцем комната с такой же яркой, разноцветной мебелью. Маленькие столы и стульчики, будто игрушечные, стояли в центре, а по стенам — стеллажи, полные всевозможных игрушек. Там были дети. Много детей, занятых своими играми. По золотистой россыпи кудряшек, склонившихся над куклой, я узнала её. Мою принцессу Диану.

Моя Диана. Она безмятежно сидела на маленьком деревянном стуле, и расчесывала волосы маленькой кукле. К ней подошла воспитательница, присела рядом, что-то говорила ей, ласково улыбаясь. Диана послушно кивала, ее большие, умные глаза были прикованы к лицу взрослой женщины. Она у меня такая умница.

На глаза мои навернулись слезы. Я уже понимала, что все это значит. Эта женщина, чье лицо казалось таким притворно добрым, показывала мне то, что происходило в моем мире. В том самом мире, в котором меня больше нет…

Дальше всё понеслось быстрыми кадрами, словно ускоренная кинолента, перематываемая чьей-то невидимой рукой. Картинки сменялись одна за другой с головокружительной скоростью. Вот мой сынок Кирилл сидит в классе, увлеченно склонившись над тетрадью. Вот мой муж Макс в своем кабинете, строгий и собранный, расписывается в каких-то бумагах.

Пространство подо мной завертелось, унося меня куда-то в другой район города. И вот я вижу скопление машин, мигающих проблесковыми маячками. На том самом месте, где обезумевший внедорожник скинул мою машину с моста. Взгляд мой остановился на машине скорой помощи, в которую только что затолкали носилки. На них лежал какой-то предмет, аккуратно, но плотно замотанный в черный непрозрачный мешок. Холодный озноб пробежал по моему телу. А вот и моя машина. Искорёженный металл, разбитое стекло. Она лежала внизу, у самой реки, словно сломанная игрушка.

В моей груди возникло странное, давящее чувство. То самое чувство, когда ты не успела что-то сделать, сказать важные слова, обнять кого-то в последний раз. А тебе пришлось уехать, все бросить. Но это чувство сейчас умножилось в тысячу раз, потому что я понимала — это навсегда. Все, что я не успела сделать. Теперь всё. Конец.

Я посмотрела на женщину, которая все это время держала меня за руку, ее лицо оставалось спокойным, почти безмятежным. Будто она видела такое уже сотни, тысячи раз.

— Кто ты такая? — спросила я её скрипучим голосом.

— Я — Серафима. Я хочу проводить тебя туда, куда ты заслужила попасть по праву.

— Я умерла?

— Физически — да. Но душа твоя по-прежнему живёт. Семь дней. Ты пробудешь здесь семь дней. Ну, а потом я провожу тебя туда, где тебе точно понравится.

Почему-то вспомнились слова моей подруги Ники, которая как-то в шутку сказала, что мне умереть не страшно, потому что со всеми моими земными делами я уж точно попаду в рай. Тогда это звучало смешно, и мы обе посмеялись над этим, сидя за чашкой кофе. Но сейчас — совсем не смешно. Горько, страшно и невыносимо больно.

— Но я не могу! — прошептала я Серафиме. — У меня дети… муж… родители… У меня все там. Как я могу их бросить?

Серафима смотрела на меня понимающим взглядом.

— Семь дней, — повторила она, и ее слова прозвучали как приговор. — Семь дней вы будете наблюдать за ними, и поймете, что жизнь без вас продолжается. Да, им всем будет не просто. Будет больно. Но люди уходят. Так бывает.

— Но я не могу, — продолжала я, всхлипывая и закрывая лицо руками. — Я должна…

Пока я говорила это, захлебываясь собственным горем, Серафима делала мягкие, смахивающие жесты рукой, и все эти живые декорации, что были под нами, менялись одна за другой. Вот мои родители, совсем молодые, красивые, сияющие от счастья. Они держат на руках младенца — это была я! Крошечная, завернутая в кружевное одеяльце, я мирно спала на руках у мамы, пока папа нежно гладил меня по голове. Потом всё будто растворилось, словно утренний туман, и под нами уже другая картина — я в детском саду, такая же маленькая, протягиваю яркую игрушку девочке, которая до этого плакала, уткнувшись в колени воспитательницы. Девочка улыбается сквозь слезы, а воспитательница подходит, одобрительно гладит меня по головке, говоря что-то ласковое.

Следующий кадр: я в школе, с пухлыми щеками и двумя косичками. Я заботливо помогаю одноклассникам в решении сложных примеров по математике, терпеливо объясняя им каждое действие. Да, я всегда была такой. Всегда старалась помочь, поддержать, сделать мир вокруг себя чуточку лучше. Все последующие кадры, один за другим, показывали мою добрую сущность, мою отзывчивость. Вот я утешаю плачущую подругу, вот помогаю пожилой соседке донести сумки до дома, вот организую школьную ярмарку в помощь бездомным животным. Так и было. Все, кто был со мной искренними, говорили, что я «святая душа». Я и работу выбрала под стать своей натуре — мы с моей лучшей подругой возглавили благотворительный фонд, помогали людям в трудных жизненных ситуациях, организовывали сбор средств, находили жилье, обеспечивали едой. Помогали каждому, кто обращался к нам с просьбой.

Серафима продолжала вести меня вперед, и эти картины, мелькающие под нами, были одновременно такими близкими и такими далекими. Это была вся моя жизнь, пронесшаяся перед глазами в одну короткую, пронзительную минуту. Жизнь, которая, как оказалось, подошла к своему завершению.

Серафима всё это видела, каждый кадр моей ушедшей жизни. Ее обычно невозмутимое лицо теперь исказилось заметным недоумением.

— Я впервые встречаю такого… человека, — проговорила она с оттенком искреннего изумления. — Вы обычно много говорите о том, как надо себя вести… Но мало для этого делаете. Но сейчас я вижу перед собой абсолютно кристальную душу.

Мои губы дрогнули в слабой попытке улыбнуться.

— Ну, не преувеличивайте, — пробормотала я, отводя взгляд. — У всех есть свои грехи…

— Только не у тебя!

Сквозь пелену слёз, которые все еще щипали мои глаза, я посмотрела на нее.

— И что теперь? — спросила я.

— Ничего. Ты попадёшь туда, где заслужила быть в своей вечности. Тебе там будет хорошо. Будь уверена.

— Но я не хочу.

— А куда ты хочешь?

— Я хочу к детям.

Серафима замолчала. Она напряженно думала. Я чувствовала, что она искренне хочет мне помочь, и это наполняло меня надеждой.

— Мне кажется, я могу что-то сделать для тебя, — еле слышно, подобно заговорщику, проговорила она.

— Что? Что? — прошептала я в ответ, подавшись вперед.

Она подняла на меня свои глаза, и в них вспыхнул решительный огонёк.

— У тебя есть семь дней. Я дам их тебе.

— Но как? — мой голос был полон недоверия и безумной радости одновременно.

— Ты вернёшься туда за семь дней до нашей встречи. Ты всё исправишь, и… будешь дальше жить.

Я не верила своим ушам. Мозг отказывался принимать эту информацию, она казалась слишком невероятной, слишком прекрасной, чтобы быть правдой.

— Но как? — снова повторила я.

— Я сделаю. Я могу. Только это наш с тобой секрет.

— Конечно! — воскликнула я, готовая броситься к ней, обнять, расцеловать, выразить всю свою безмерную благодарность. Я замерла на месте, едва сдерживая порыв.

Внезапно выражение ее лица изменилось. Мягкость ушла, уступив место предельной серьезности. Она посмотрела мне в глаза взглядом, который пронзал меня насквозь.

— Но мне нужно от тебя… кое-что взамен…

Я вопросительно смотрела на неё. Ждала, что же она попросит взамен такого щедрого жеста.

— У нас тут тоже… отчётность… сама понимаешь.

Я кивнула. Где сейчас без этого!

— Ты должна привести кого-то взамен.

Я замерла. Это было неожиданно.

— Но… кого? И как? — еле слышно прошептала я.

— Это будет несложно. За тобой только выбор. Дальше мы всё сами. Только дай нам знак.

— Это может быть… Кто угодно?

— Не совсем. Нужна сильная эмоциональная связь между вами. Только так получится осуществить замену.

Вся кровь отхлынула от моего лица. Я поняла. Ужасная, непосильная плата.

— То есть, это должен быть кто-то из близких?

— Да, увы. Таковы правила.

Я покачнулась. Вернуться. Но какой ценой? Отдать кого-то из тех, кого я люблю больше всего на свете? Это было немыслимо.

— Я тогда, наверное, пас, — прошептала я, зная, что не смогу это сделать.

— Не бойся, ты будешь не одна, — на лице Серафимы появилась несвойственная ей злорадная улыбка. — Я отправлю с тобой Оникса. Он поможет тебе сделать правильный выбор.

— Оникс? Кто это?

— Ты всё узнаешь!

Я смотрела на Серафиму. Всё поплыло перед глазами. Я ещё не успела дать ей окончательный ответ, но, похоже, она всё решила за меня. Я стремительно погружалась в сон. А потом тишина, и полёт в темном и пустом пространстве. И опять этот голос.

— Вставай, Мира! Тебе надо вставать.