Спокойная жизнь в приюте продлилась всего-то два с половиной месяца. Даже зима не успела пройти. Слишком быстро из его тетрадок исчезли языковые ошибки. Слишком быстро решал задачки. Слишком быстро бегал на тренировках и осваивал сложные трюки в кружке акробатики. Приют не был, конечно, военным в полном смысле слова, но и долгие уроки, и многочасовые тренировки работали на то, чтоб годам к двенадцати подготовить сирот к поступлению во всякие кадетские училища. И в нем, конечно, работали специалисты с наметанным взглядом. Такую золотую рыбку, как ни прикидывайся плотвой, они пропустить не могли. Сначала он заметил, что они переглядываются поверх его головы. Потом стали забирать в маленькие кабинеты, и там – или сиди один, решай всякие тесты, или веди беседы с большими – кто ты и откуда, а ответ «потерялся-упал-ушибся головой-ничего не помню» вызывал реакцию «а врать-то ты, маленький, не умеешь». Ну и в конце концов приехали другие люди, не в форме, взглянули на него, на родном его языке сказали: «Привет, малыш», пожали руки приютским специалистам, а его сунули в машину и увезли в «другое место». Служба всегда работает очень хорошо. Профессионально. Не пугали, не ругали. «Поживешь пока тут», и все. И никаких «Откуда ты взялся?» Несколько этажей в небоскребе, высоко-высоко над старинным городом, комната с кроваткой и игрушками, выходить одному нельзя; но не под замком, и никаких допросов. Вкусная еда, каждый день новые книжки или игрушки, сколько хочешь смотри сказки на родном языке – и через пару дней Мур сам сказал: «Я хочу Домой». Они сказали: «Пожалуйста». Они спросили: «А домой – это куда именно?» Мур ответил, что «Домой» – это пишется с большой буквы. Потому что – Дом. Который планета. Большие сказали: «Хорошо. Через неделю – наш корабль пойдет на Дом. Отправим. А дальше-то – куда? И объясни, ребенок, почему тебя никто не ищет?» Мур ответил правду. Что никто просто еще не знает, что он потерялся. Потому что он, извините, еще только через пятьдесят появится на свет. Они не удивились. Поверили. Сказали только, что вернуть его в родное время нет возможности. Что у них гонцов такого уровня нет. Он хотел спросить, живет ли уже на свете Вук Дракон, но не решился. Наверное, еще нет, ведь Вук еще мальчик… Значит, в свое время не к кому возвращаться, и Мур сознался, что сбежал из своего времени. «Все-таки сбежал, а не потерялся?» Стало немного страшно, но он все еще был тогда наивный дурачок и верил большим. Опять сказал правду – что нави, что появился на свет на Гекконе, и что хочет обратно Домой, чтобы водить корабли и приносить пользу.

Он не понял тогда, почему глаза больших остыли. Не понял, почему изменился их тон, когда они сказали, что – да, его обязательно надо вернуть на Геккон, а выдавать себя за человека – глупо и отвратительно. Они быстро собрались и ушли, ничего не объясняя, и дверь почему-то за собой – заперли. И потом несколько дней никто больше не приходил к Муру в комнату, не разговаривал о чем-нибудь интересном, не улыбался, не дарил игрушки. Даже еду приносил робот. Мур подходил к двери и слушал далекие голоса – слов не разобрать, но можно различить знакомые голоса… Даже смех. Они работают, они заняты своим делом. А он – будто вычеркнут из их внимания. Как будто он провинился в чем-то плохом. Нельзя выдавать себя за человека? Но он ведь и не выдавал, а просто жил себе и жил… Почему их участие, их поддержку – будто выключили? Он что, перестал для них быть ребенком, которому нужна забота и доброе слово? Да. Ведь он – нави. Вот и все. Близнецы ведь тоже никогда не относились к нему по-человечески… Мур часами стоял у окна и смотрел на чужой город. Думал. А экран, стоит включить, все показывал человеческие сказки. Про дружбу, про приключения. Про как надо спасать принцесс и побеждать чудовищ… Про всякие добрые дела. И герои столько всего хорошего говорили друг другу… Но ведь он тоже умеет дружить? Он ведь ладил с пацанятами в приюте, играл, смеялся? Хотел быть, как они… Это что же, значит – выдавал себя за человека? И так – нельзя? Надо быть нави – и все? Что же, и друзей тогда – никаких? И добрых слов?

Может, опять уйти, убежать, отыскать какой-нибудь самый красивый проем и уйти туда навсегда – но что будет там с ним дальше? Кто будет о нем заботиться, давать еду, кров, одежду? Кто будет защищать? В лесу жить трудно. И бессмысленно. А с людьми… Эх. Значит, надо найти мир, где никто даже не слышал о нави. Тогда и будут сказки, дружба и всякое другое хорошее… Наверно. Он стал думать о порталах. Их всегда надо было поискать, иногда по нескольку дней, но ведь самый-самый первый открылся ж прямо в двух шагах от его кроватки? Когда он вот так же сидел взаперти и никуда нельзя? Он лежал и мечтал тогда, чтоб прямо в стене открылось окно, в которое никто не запрещает смотреть. А открылся – проем. В волшебный лес…

Мур улегся на кровать и свернулся, как тогда, грустным клубком. Специально воображать себе портал не стал. Не помогает, он раньше пробовал. Надо мечтать о каком-нибудь хорошем месте… Где все хорошо, светит солнышко, никого нет… Где неважно, нави ты или человек…

Зря он дал волю памяти. Только расстроился. Ну да, открыть портал и уйти искать сказки – что еще тогда он мог? Он был мал и совсем один на свете. Не хотел быть нави. Но сказок не существует, и нечего обманывать и себя, и других. Нави быть не перестанешь. Смысл жить – только здесь. В чужих краях – кому он нужен? Хватит, набегался. Он трус. Он боится. И всегда боялся. Всего. Да, боялся. Очень. И готов со многим примириться, чтоб оставаться здесь – Дома, в родном времени, в безопасности. Здесь его создатели сложили всякие странные гены и получился вот он такой – значит, он им хоть на что-нибудь пригодится?

Но ведь Близнецы еще давным-давно считали, что ему такому (да какому?!) – лучше не жить… Хотели уничтожить. Потому что – брак, неудача. Они так и сказали: «Провал проекта». Вряд ли они передумали.

Завтрак прислали в таких же интересных походных контейнерах, как вчера ужин. Он сказал, что на обед придет сам. И еще спросил, сколько ребят всего в школе.

– В этом секторе только ты да твой младший в медпункте, – через робота доставки ответил ему диспетчер. – Обед для всех в три, в главном корпусе. Вашу детскую столовую закрыли на ремонт. В главном корпусе, понял? Не опаздывай. Тебе там доктор меню особое составил.

Мур слегка огорчился. Меньше всего хотелось подходить к главному корпусу и маячить на глазах у больших. Он успел поесть и порешать прямо в рваном учебнике задачки по физике, когда пришел доктор:

– Делом занят?

– Не хочу на второй год оставаться. Сдам осенью, что успею, и в первой четверти нагоню. Надеюсь, мне это разрешат.

– Конечно, разрешат. Давай посмотрим твой бок… Ну, и тут все хорошо, только опять помажем и заклеим, из-за мыша твоего, вдруг все же грязь попала… Чтоб без риска.

– Как он?

– Спит. Да что его болячки, вот нервы у него… Потому и чесался. И в глаза грязь занес. Но ничего, за ночь почти все прошло.

Мур подумал и спросил:

– А он… В принципе – нормальный?

– Нормальный. Только невоспитанный и издерганный, – доктор пожал плечами. – Вроде тебя, кстати. Только ты скрытный, а он – весь вот он, любуйтесь.

– Мне по ошибке его доверили.

– А ты подумай хорошенько, стоит ли исправлять такую ошибку. Он ведь тебя любит, – заметил доктор. – Я еле отвязался от его вопросов о твоем здоровье. Тебя, конечно, нельзя не любить, но…

– Меня?! – захотелось убежать.

– Спокойно. Ты, Мурчик, делаешь все, чтоб никого не подпускать к себе. Но не думай, что твое хамство и ледяные взгляды хоть кого-то обманули. А мелкого ты точно не обманешь. Да, тебе теперь совсем некстати такая обуза, но, раз уж это случилось… Держись. Да, слушай, а я так и не понял, откуда его сюда привезли. Ты что-то знаешь? Медкарты нет; он говорит, вообще все вещи и документы потерялись. А на вопросы только смеется или плачет. Лазутчик.

– Ничего не знаю. Мне он даже не сказал, как его зовут.

– Да, мне тоже. Это детская защита глупая. Ладно, начальство вернется, будем разбираться. Ты-то сам как, готов с ним встретиться?

– С ним тяжело.

– А он рвется к тебе. Ты – хороший Старший, Мур, и…

– Я?! Я вообще никакой не Старший!

– Да брось. Ты, Мурчик, толковый, к тому же…

– Я второгодник и хам!!

– Ты хитрец и умник, – засмеялся доктор. – Отрадно даже просто говорить с тобой – теперь-то ты не огрызаешься на любое доброе слово. Присмотри хотя бы за мелким, пока выясняют, кто он и откуда.

Маус выглядел человеком. От расчесов на ногах остались только белые следы, в углах рта болячек не было, веки тоже не красные – другое дитя, да и только. Тихий, осторожный. Помалкивает. Глаза не ядовитые, и вроде бы и не злится больше. И ел аккуратно, но, может, потому, что вокруг было полно взрослых со всей школы. Муру все приветливо улыбались, говорили, как рады видеть – опять толком поесть не смог. Рады? Что подумают все эти люди, если узнают, что он нави? Им будет мерзко. Вот Игнатий приедет… Попроситься куда-нибудь, где можно будет жить по правде? И не скрывать, что нави, и заняться наконец чем-то толковым… Игнатий!! Вот кто даст совет, что делать с Маусом!

Но это ведь если Игнатий сам встречу с Маусом не подстроил…

– Ты чего? – тихо спросил Маус. – Ты белый стал, тебе опять больно?

– Нет.

– И ты еду не ешь…

– Ну и что. Тебе-то что за забота?

Маус опустил глаза, ссутулился. Они сидели за отдельным столиком в сторонке от больших, и Мур все никак не мог решить, звать ли его с собой. А Маус еще ниже поник под его взглядом, сгорбился, опустил лицо, пряча сморщенный нос – и Мур наконец догадался, что все его мерзкие гримасы – какой-то нервный тик. Он не сам гримасничает. И невольно сказал:

– Да ладно, Маус. Пойдем домой. Не в медпункте же тебе жить.

– Я тебе не буду мешать, – шепотом сказал Маус. – А ты почему меня так назвал – «Маус»? Это что значит?

– Принято маленьких «мышатами» звать, а «маус» просто значит «мышь» на другом языке. Ты ж не захотел сказать, как тебя зовут.

– А если я скажу?

– Зачем мне твое имя? Я ведь не передумал.

– Но ведь я твое знаю.

– Ну и что. Ты наелся?

– Но ведь ты вообще не поел?

– Ну и что! Отвяжись. Все, пойдем.

У выхода к ним подошел доктор. Улыбнулся просиявшему Маусу и молча показал ему на качели в полусотне метров от столовой. Тот кивнул и ушел, не оглядываясь. Мур сказал:

– Да, пока я присмотрю за ним. Но он мне мешает. Вот начальство вернется, и я откажусь.

– Твое право, – кивнул доктор. – А может, передумаешь? Смотри, он ведь хороший, болячек больше нет.

– Ну и что. Выживет и без меня. Крепче будет.

– Как ты?

– А разве нет?

– Да. Ты будто железный, Мур. Но… Может, тебе все же не стоит смотреть на него, как… как на таракана. Найди для него доброе слово, Мурчик, пожалуйста. А не это твое ледяное «ну и что». Побереги.

Мур пошел беречь. Маус лениво качался на качелях, Муру самому тоже захотелось покачаться, но – здесь, на виду у всех оставшихся в школе взрослых, которые, пообедав, начали выходить из столовой – к чему? Он кивнул Маусу, и тот послушно спрыгнул с качелей и посеменил за ним. До следующей игровой площадки с качелями они дошли молча, там Мур облюбовал себе качели и немного покачался – но тут же дал о себе знать бок. Он посмотрел, как Маус юрко и стремительно ползает в многоэтажном лабиринте, и пошел к лавочке; посидел, разглядывая деревья, потом улегся на спину и стал разглядывать реденькие кружевные облака, которые постепенно таяли в небе. Скоро оно опустеет. Останется одно яркое и прекрасное летнее солнце…

Что же ему с Маусом-то делать? Ладно, поживем-увидим… Как хорошо, что лето… Как хорошо, что он выжил… А никто не верил, что он выживет… Он смотрел-смотрел в небо и не заметил, как подкрался Маус, и противно вздрогнул от его шепота:

– А ты чего лежишь? Тебе плохо?

– Нет, – не глядя, ответил Мур. Трудно на него глядеть. – Так просто. Ты наигрался?

– Не знаю. Скучно, – он сел рядом на траву. – Тоска. Я думал, мы будем дружить.

– Дружба – это сказки.

– Нет!

– Ну, симбиоз.

– Сим… Что?

– Люди сходятся, если они полезны друг другу.

Маус долго молчал, шуршал травой, посапывал, потом сказал:

– Да. От меня никакой пользы не бывает… Тебе-то точно – один вред. Я не хочу, чтоб тебе было плохо… Ну, ладно, вот эти главные приедут, вместе пойдем и скажем… А как мы скажем? Что ошиблись?

– Да.

– Но я не ошибся. А ты… Ты меня не помнишь. А теперь… Теперь на кой я тебе черт, я ведь такой плохой стал. Пользы нет. Один вред.

– Стань хорошим, – зевнул Мур.

– Я пытался, – он усмехнулся, и его усмешка была невозможно старше его самого. – Я думал, ты меня научишь. Мы ведь оба не настоящие. И ты под присмотром. Меня рано или поздно заметят и обратно заберут.

Мура ожгло испугом:

– Что?

Маус помолчал, но все же объяснил:

– Я кое-что натворил ужасное. По правде ужасное. А потом оказалось, что ты все-таки есть на свете. Что ты не умер. И я убежал сюда и стал тебя ждать. Отводил глаза большим, чтоб не доискивались, откуда я.

– Странная история. Ты врешь, – не поверил Мур.

Маус равнодушно возразил:

– Нет, это правда. Сюда, потому что знал, что тебя сюда опять привезут, мол, чтоб все привычное, чтоб не расстраивать и все такое. Мол, ты очень ценный и тебя надо беречь.

– Чего это «беречь»?

– Ну, нас таких очень берегут.

– Каких «таких»?

– Мега.

Мур быстро повернул голову:

– Что?

Он сидел на земле совсем рядом, и мордочка оказалась так близко, что захотелось отодвинуться. Мур стерпел, не шевельнулся и разглядел и бледные-бледные следы болячек у рта и то, что веки все еще розоватые. И радужка вовсе не белая, а какая-то сизая, чуть в прозелень. Как же так Муру показалось, что глаза у него белые? Все равно он похож на хорька. Маус объяснил, опять немножко гнусавя:

– Есть сигмы, тагеты, лусуты, да? И еще такие есть – мы, как нави, только намного, намного круче – Мега, и нас очень мало.

– Я знаю, кто такие Мега.

– Еще бы. Я тоже Мега. Только я еще правда маленький, еще расту, мне сказали, только лет в пятнадцать войду в плато. А ты почему-то – уже не растешь. Ты почему так рано остановился?

– Неважно. А что, это бросается в глаза – что я не расту?

– А ты не подрос ни чуть-чуть с того момента, как я тебя видел. Я присматривался-присматривался и понял, что ты уже привык быть легким, мелким… Не выше обычных сопляков.

– Когда это ты меня видел? – насторожился Мур.

– А ты вспомни, – надулся Маус.

– Да пошел ты, – отвернулся Мур. – Что ты ко мне привязался, ты, мелкий Мега? Оставь меня в покое. Все равно я теперь никакой не Мега.

– «Теперь»? Мега нельзя перестать быть. Ты притворяешься никем, но это глупо.

– Да с чего ты взял, что я – Мега?

– Это видно. Раньше было так ярко, теперь… Еле тлеет. Но видно, – ясно и тихо ответил Маус, отодвигаясь. – Сейчас ты как будто от всего главного в себе отказался. Прикидываешься никем. И ведь хорошо получается. А я тебя помню – настоящего… Да ты не отпирайся, я не выдам…

– Да откуда ты меня знаешь? Я тебя не помню!

– Не важно. Я было обиделся. Поэтому и злился так. Но – ты ж правда не помнишь. Наверно, я много про тебя просто придумал. Придумал, что с тобой можно дружить… А ты говоришь – польза. От меня ее – нет никакой. Как я могу быть тебе нужен?

– Я тоже никто, – вздохнул Мур.

– Неправда. Ты Мега. Ты можешь все.

Небо было безоблачным, бездонным. Сияло солнце. Но Мур смотрел на это как из-за прозрачной неодолимой стены. Маус – тоже Мега? Может быть. Что-то светится в этой белой зверюшке, чего не видно в других. А может, только кажется… Или не кажется… И что? Что Маус с его стороны от прозрачной стены? Нечего мечтать. Дружбы не бывает. Мур вспомнил как-то виденного в дальнем порту мальчишку, даже не Мега, а какого-то высокого нави, ровесника, смутно знакомого, из тех же яслей Геккона, – тот, со свитой из охраны, врачей и куретов, сам в белой форме, в белой красивой шапочке на голове, с какой-то дорогой диковинкой в руках, следовал на борт флагмана эскадры, возвращаясь с экскурсии по планете… А сам Мур тогда был… Не вспоминать. Нельзя. Может, из-за того мальчишки в белом он в конце концов и сдался. Не то что захотел такой же для себя жизни, как у мальчишки в белом, – была она у него в детстве. И каторга это, а не жизнь. Но Муру захотелось – безопасности. Захотелось – чтоб защищали. Оберегали, как того мальчишку. Чтоб спать в безопасности, чтоб давали еду и хотя бы изредка говорили: «Молодец, умница». Чтоб заняться полезным делом.

Захотелось – Домой. А дом… Нет никакого дома. Геккон – это был дом… Или – просто место, где он появился на свет. Только не туда. Там – Близнецы. Вслух он только вздохнул:

– Тогда и ты можешь все.

Маус тоже вздохнул. Помолчал. Сказал:

– Я сам не понимаю, зачем ты мне. Ты не похож ни на кого. Будто насквозь волшебный. Мега тоже друг на друга не похожи. Но…

– Ты что, много видел Мега?

– Нет. Маленьких – на Гекконе одного и в Венке двоих. Немного, конечно. Больших – только издалека. Хана однажды видел. Он не Мега, но он такой супер-пупер нави, так летает, что жуть… А твои ровесники, настоящие Мега – ну, они вообще просто самые противные. И к ним даже подходить нельзя. Не поговоришь. Да со мной, в общем, никто говорить не хочет. А ты злишься, тебе противно, но ведь говоришь. И… Ты ни на кого не похож. В тебе – другой свет. Таких еще – просто нет.

– Ну что ты несешь… Какой там свет? Ерунда.

– Ну да, теперь ты почти не светишься. Ты теперь такой… Очень… Ожесточенный. Ледяной.

– Отстань, а?

Он молча встал и отошел. Муру отчего-то стало стыдно. Что там случилось, с этим несчастным и ужасным Маусом? Что с ним будет дальше? И как странно, что эта бешеная зверюшка, оказывается, понимает все с полуслова…

Дома он снова сел за учебники, от которых зубы сводило от скуки. Но он терпел и читал. Маус чуть слышно жужжал, жужжал у себя в комнате летучей игрушкой, но вдруг явился:

– Послушай! Я там в том месте, где берут всякие вещи, видел краски, можно, я пойду возьму? Я буду рисовать!

– Да пожалуйста. Ты запомнил, где?

– Запомнил-запомнил! Я ничего никогда не забываю! – крикнул он уже из-за дверей.

Как-то странно жить совсем одним в большом корпусе. Так тихо, так пусто. Как во сне. И снаружи тоже пусто, тишина, цветы пахнут. И ремонтом еще немножко пахнет от соседнего корпуса, и иногда слышится какой-то строительный шум. Интересно, сколько взрослых остается на ночь в школе? И почему за ними никто не присматривает – ведь все равно же нельзя их одних оставлять? Ладно, за Муром, естественно, присматривают Сеть и Служба, если что – большие вмешаются. А за Маусом почему они не присматривали, так что он ничего не ел и весь стал чесаться – может, от страха? Ведь – один? Потому что лето и все большие в отпуске? Каково это было ему, маленькому, там день и ночь одному? Глаза он «отводит», как же… Ну как, как можно «отвести глаза» Сети? А вдруг – правда? Мур вот умеет такое, во что и сам никогда бы не поверил. Ну ладно, допустим. А как он попал сюда? А вдруг… Вдруг – тоже умеет видеть проемы? Как бы выяснить?

Он встал и заглянул в комнату Мауса – там все еще было чисто. Будто никто не живет. Если это Игнатий и Служба пытаются их друг другу навязать, то можно найти смысл…

– А ты чего тут?

Перед ним стоял Маус с большой коробкой красок в руках. И не какие-то там акварельки, а в прозрачной коробке множество высоких баночек – цветов пятьдесят, наверное. Тяжелая коробка, и Мур ему помог, забрал. К тому же у него еще был пучок всяких кисточек – тоже сунул Муру и снова побежал прочь:

– Я за бумагой!

Мур полюбовался оттенками цветов – на самом деле никто в мире не знал, ЧТО для него значит цветное зрение – и отнес краски на стол. Пусть малюет, посмотрим… Беречь будем.

Весь вечер было тихо. Маус ползал по полу и на большом листе бумаги малевал разноцветное и непонятное. У Мура рябило в глазах. Пол пацан, конечно, заляпал и сам измазался до ушей, но поля картинки оставались удивительно чистыми. Мур несколько раз приходил и разглядывал это произведение – цвета тянули его к себе. Постепенно все цветные пятна и полосы слились в правильный круг, который казался воронкой. Закружилась голова, когда он всмотрелся во все переливы и оттенки цветов. Он даже забоялся, что механизм различения цветов перенапряжется и откажет. Маус, кстати, извел на черновики, где смешивал краски, прорву бумаги, ведь правильные оттенки цвета были самым главным. Да. Главным.