Часть 4

Москва. 1980г. Южнопортовый район.

Маленькая Людочка сидела, сложив ручки за партой и оглядывая пустой класс. В животе неприятно покалывало от волнения и растущего чувства голода. Окна второго этажа были покрыты изморозью, через которую едва пробивался свет уличных фонарей. Снег валил хлопьями, укрывая землю пушистым одеялом.

Утром она оставила пакет с сапожками, доставшимися ей от старшей сестры, в глубине класса рядом со шкафом, наполненным учебниками. Спустя пять уроков, девочка нигде не смогла найти свою обувь. Она начала искать пакет повсюду: заглядывала под парты, проверяла все полочки, смотрела под учительским столом. Сердце сжималось всё сильнее с каждой минутой. Девочка в ужасе представляла, что же с ней сделает мамочка, когда узнает о пропаже.

Часы на стене показывали полпятого вечера. Школа пустела, звуки шагов и голосов медленно утихали. Людочка сидела на деревянной скамейке возле раздевалки, надев куртку, перчатки и зимние штаны. Её взгляд метался по пустым крючкам, на которых уже не висело ни одной куртки. Школа, обычно наполненная шумом и детским смехом, теперь казалась огромной и пустынной. Каждый шорох и резкий звук усиливал её страх. Свет погас, и только тусклая лампа около выхода на улицу продолжала гореть.

– Девочка, а ты что тут делаешь? – раздался строгий голос вахтёрши Нины Ивановны, вышедшей из маленькой каморки рядом со столовой. Это была полная женщина с короткой стрижкой, носящая сразу две шали поверх красного свитера. Её седеющие волосы были очень редкими, а серо-зелёные глаза практически выцвели. Она передвигалась, немного хромая, и всегда носила на лице недовольную гримасу.

– Я… сменку патияла, – робко ответила Людочка, стараясь сдержать слёзы. Она прижимала ноги к себе, шурша болоневыми штанами, которые были ей сильно велики. На фоне них чёрные туфельки с потёртыми серебристыми бляшками казались ещё более крошечными.

– Ты не могла её потерять, – устало вздохнула женщина, медленно подходя ближе. – Должна была где-то забыть! – Нина Ивановна упрекнула её и высунула в сторону девочки сморщенный указательный палец. – Давай, иди домой, а то родители волноваться будут, а мне тут всё закрывать надо.

Людочка знала, что идти домой без сапог нельзя. Мама строго-настрого запретила ей ходить зимой без сменной обуви. Она робко побрела к выходу, боясь спорить с Ниной Ивановной.

Первоклассница с большим усилием толкнула дверь и оказалась на улице. Там было так темно, что снег, покрывший всю дорогу толстым слоем, казался небом, а чёрная высь – землёй.

Первый же шаг обжёг её ножки ледяным холодом. Людочка шагала медленно, вздрагивая и стараясь ступать осторожно, чтобы не поскользнуться. Ей было страшно идти к дому, и она, проглатывая сопли, раздумывала о том, как бы забраться в какой-нибудь подвал и переждать там до утра, чтобы засветло снова вернуться в школу и продолжить поиски.

Пальцы немели, девочка перестала чувствовать, где идёт по снегу, а где наступает на скользкие ледяные лужи. Она смотрела вперёд, стараясь не сдаваться. Огромная сосна, стоящая прямо у ворот на выходе из школы, начала падать. Внезапно Людочка поняла, что на самом деле дерево стоит на месте, а начинают подгибаться и съезжать по льду – её ножки.

Девочка упала и вскрикнула, ударившись затылком о твёрдую снежную глыбу с подтаявшей и вновь застывшей сверху коркой льда.

Боль в голове начала резонировать с режущей коликой, которая уже двигалась от окаменевших ступней к икрам. Щёки раздирал мороз, пар вылетал изо рта и растворялся во тьме неба, с которого медленно падали крохотные снежные хлопья. Слёзы безостановочно лились из зелёных глаз. Они стекали по щекам, сверкая в лунном свете.

– Эй, ты в порядке?

Девочка услышала голос, но была не в силах на него повернуться. Внезапно перед глазами возникло лицо старшеклассника. Его ресницы были пушистыми от примёрзших снежинок. Сухие губы ещё раз приоткрылись и задали новый вопрос:

– Как тебя зовут?

– Юда, – отозвалась малышка, тихо всхлипывая. Она разглядывала лицо парня и пыталась вспомнить, где его видела.

– А почему ты здесь лежишь? – он осторожно снял варежку и приложил руку к её лбу, чувствуя лихорадочный жар.

– Сменку патияла… – произнесла она, тихо подвывая.

Парень опустил взгляд и обнаружил на красных ногах девочки чёрные маленькие туфельки, которые держались на тоненьком ремешке. Тем временем она узнала в нём мальчика из 10 «А», который быстрее всех убежал с линейки в начале года.

– Пойдём тогда скорее её искать, – он подхватил её на руки и быстро зашагал по сугробам в сторону школы.

– Я уже искауа, – протянула она и слабо обхватила его за меховой воротник. – Нигде нету…

– Может, завалилась куда-нибудь, – юноша попытался её успокоить, ускоряя шаг. – Эй, подождите! – он заметил, как вахтёрша закрывает дверь на ключ и спускается с порога.

Пожилая женщина, увидев их, недовольно нахмурилась:

– Да что ж опять?

– Нина Ивановна, это моя двоюродная сестрёнка, – уверенно сказал парень, сокращая расстояние между ними. – Родители беспокоятся, попросили меня забрать её, – он чуть поморщился от снежинок, залетевших в левый глаз. – Она потеряла сапоги, можно, мы ещё раз вместе посмотрим?

Вахтёрша бросила на них подозрительный взгляд и нехотя согласилась:

– Ладно, Андрюша, только бегом. Мне нужно закрывать школу.

Нина Ивановна включила свет и устало плюхнулась на обтянутую красным искусственным бархатом табуретку.

Юноша посадил первоклассницу на лавочку рядом с батареей, снял шарф и обмотал им ноги девочки. Он проверил раздевалку первых классов, там сапог не было, и отправился на поиски в другие секции.

Людочка уже начинала отчаиваться и снова тихо всхлипывала, но тут Андрей вернулся и постарался её успокоить.

– Есть ещё одно место, где могла потеряться твоя сменка.

Под лестницей находилась дверь в подвальное помещение. Замок на нём давно сломался. Дети часто играли в прятки на переменах и забегали сюда.

Между старыми прогнившими ящиками Андрей обнаружил белый пакет, в который были обёрнуты высокие сапоги с меховой подкладкой, точь-в-точь по описанию Людочки, что подтверждало его догадку – кто-то спрятал их здесь, чтобы поиздеваться над первоклассницей.

Вернувшись, он помог ей обуться и обрадовал Нину Ивановну, что они больше не будут её задерживать.

Снежинки падали вокруг, создавая волшебную атмосферу зимнего вечера. Людочка смотрела на своего нового друга с благодарностью, чувствуя, что теперь ей совсем так страшно возвращаться домой.

Нина Ивановна ещё хромала, спускаясь со школьного крыльца, а Андрей уже выносил девочку из калитки, открытой рядом с воротами. Он надел на себя её красный рюкзачок и перекрутил пакет с вымокшими туфельками через запястье.

– Где ты живёшь? – спросил он, готовясь донести её до самого дома.

– Вперёд, потом наево после гоубятни и снова вперёд, такой бошо-о-ой дом, – попыталась объяснить Людочка. Её глаза блестели, она болтала ногами и задевала штаны старшеклассника, оставляя на них серые отметины.

***

Бобрик ходил по спортзалу в нелепой картонной шапочке в виде красного конуса и смотрел на небольшие часы, стоящие за стеклянной дверцей шкафа. Сырой воздух в подвале пропитался запахом старого линолеума и ржавого железа, к которому примешивался сладковатый аромат тающего крема.

На кривоногом столе, застеленном пожелтевшей клеёнкой с выцветшими ромашками, стоял торт – пузатый, чуть покосившийся, с потёками белого крема, стекающими на картонную подложку. Свечи, криво воткнутые в неровную поверхность, уже начали крениться, словно пьяные, а одна и вовсе упала, оставив восковой след на глазури.

– Он что, проспал? – Щука, развалившийся на старом гимнастическом козле, лениво потянулся, не сводя глаз с торта. Его пальцы нервно теребили край рваной спортивной майки, а в голосе сквозила смесь раздражения и голода. Он уже третий раз за последние полчаса поправлял свои светлые волосы, падающие на лоб, словно пытался отвлечься от мысли о том, как крем тает, а бисквит размокает.

– Или забыл? – прищурился сидящий на козле Жук, четырнадцатилетний мальчишка, переехавший в этот район недавно и быстро адаптировавшийся среди группировки. Дома его звали Макарчиком. Его родители были дипломатами, кто-то даже поговаривал, что у них были английские корни, и они работали шпионами под прикрытием. У него была ровная блестящая чёлка, редкие светлые брови и новенькая красная куртка с меховым воротником, на которую всё первое время засматривались и пытались выкрасть.

Жук наматывал резинку от своего колпака на палец, то натягивая её, то отпуская, и резинка тихонько щёлкала, добавляя к общему шуму подвала ещё одну ноту раздражения. Его глаза, светлые и хитрые, перебегали от торта к лицам остальных, словно он прикидывал, как бы урвать кусок побольше, если Бобрик наконец сдастся.

Остальные пацаны – человек семь, от совсем мелких до тех, кто уже считал себя взрослым, – толпились вокруг стола, кто стоя, кто прислонившись к облупленной стене. Кто-то теребил скакалку без ручки, валявшуюся на полу, кто-то пинал старую гантель, отчего та глухо звякала, катаясь по бетону. На стене, рядом с выцветшим плакатом, где бодибилдер с лоснящимися мышцами держал штангу, висела гирлянда из мятых бумажных флажков, наспех вырезанных из старых журналов. Флажки шевелились от сквозняка, лезущего из-под двери, и их шуршание смешивалось с гулом труб, что тянулись под потолком. Всё в этом подвале, от потрескавшегося линолеума до ржавых тренажёров, кричало о том, что ждать здесь – дело гиблое, но Бобрик упрямо шагал от стены к стене, будто его шаги могли заставить Шпиля появиться.

– Давайте ещё немного подождём, хорошо? – голос Бобрика звучал глухо, словно он уговаривал не только пацанов, но и себя. Он остановился у шкафа, вглядываясь в часы, будто хотел взглядом подтолкнуть стрелку. Его пальцы теребили край спортивной кофты, а шапочка на голове съехала набок, отчего он выглядел ещё нелепее. Пацаны переглядывались, но никто не спорил – не потому, что верили в приход Шпиля, а потому, что Бобрик был главным, и его вера, пусть и наивная, держала их всех в этом подвале, как магнит.

На столе, рядом с тортом, стояла бутылка лимонада «Буратино», уже наполовину выпитая, и несколько мятых пластиковых стаканчиков, в которых плескались остатки шипучки. Кто-то из мелких, не выдержав, потянулся к пакету с конфетами «Мишка на севере», но тут же получил шлепок по руке от Щуки. «Жди, сказал же!» – буркнул тот, хотя сам то и дело облизывал губы, глядя на торт. Конфеты, торт, лимонад – всё это было куплено на общие деньги, собранные по рублю с каждого, и оттого ожидание казалось ещё мучительнее. Это был не просто торт, а символ их дружбы, их маленького братства, которое держалось на таких вот сборищах в подвале, где они могли быть самими собой, без учителей, родителей и милиции.

В углу, у турника, сидел Горын, лениво жуя жвачку и пуская пузыри, которые лопались с влажным звуком. Его кепка, сдвинутая на затылок, открывала потный лоб, а взгляд был прикован к торту, как у собаки к кости. Он не говорил ничего, но его нога нервно постукивала по полу, выдавая нетерпение. Рядом с ним, на штанге, висела чья-то забытая куртка, и её рукав колыхался от сквозняка, будто махал всем, призывая наконец разрезать этот чёртов торт и покончить с ожиданием.