Знаю наверняка, что никакой тяжести я бы не выдержал. Последним моим серьезным решением был развод, который случился два года назад, после двадцати семи лет брака, сброшенных в пропасть. Черт знает зачем, но видно это нужно было пережить. Говорят, что брак стоит сохранять ради детей. Возможно. Но сейчас мои дети выросли, и мне даже не о чем с ними поговорить – нет ни близости, ни доверия, ничего. Хуже, чем ничего. Пустота, зеро. Я даже не пытаюсь это осмыслить, максимум, на что я способен – это реконструкция образов прошлого в воспоминаниях и в своих снах, где я вижу их совсем маленькими. Это все равно, что разглядывать детские фотографии, не надеясь даже застать врасплох живую эмоцию. Все в прошлом. Я лишь могу использовать это как материал для своих незабываемых историй, имитирующих реальность. Здесь мне принадлежит полная власть, но я не хочу ею злоупотреблять. Я перестал любить черствеющий сыр, хлеб, дружбы, воспоминания, если нельзя стереть их в порошок и не приготовить из этого сырья бомбу, взрывающую чужие мозги. Скоро я сам погружусь в прошлое, и в нем окаменею навсегда. Пока этого не произошло, я не позволю водить себя за руку по музею воспоминаний.

Я стараюсь ничего не запоминать. Мне нравятся истории в развитии. Так в последний приезд в Ессентуки нам опять встречались женщины из моего бурного лета 2018 года, но на этот раз они явно избегали встреч со мной, в глазах некогда увлеченных женщин читалось раздражение и даже злоба.

Я убедился в том, что есть места, словно обреченные на то, чтобы служить местом свиданий с людьми, некогда игравшими какую-то роль в моей жизни. Я невольно следую выбору, который сделала мама, переехав однажды в Ессентуки. Город, который всегда мне казался слишком консервативным и архаичным, стал моим прибежищем после бегства из Америки. Наверное, на меня повлияло то, что я приезжал в город на мамины похороны, затем возвратился туда через год, чтобы установить ей памятник – здесь я чувствовал себя дома, забыв об Америке, словно ее никогда не было в моей жизни. В далеком 1989 я вернулся сюда из Иркутска после амнистии, отработав год на домостроительном комбинате формовщиком по приговору суда. Был конец ноября, в Сибири стояли морозы под тридцать, я прилетел в зимней куртке на меху, в зимних сапогах, а в аэропорту Минеральных Вод люди ходили в пиджаках, и эта внезапная перемена меня поразила. Вместе с верхней одеждой я словно сбросил с себя несколько килограмм.

Это ощущение легкости закрепляется на уровне подсознания, начинаешь искать ее, особенно в трудные моменты жизни, сначала возвращаешься к ней в своей памяти, затем ищешь способы вернуться к ней физически. Искать подобное в подобном – это и есть суть ритуала. Люди привязываются к старым местам и постоянно возвращаются туда, где с ними случилось что-то хорошее. Такие места вызывают гомеопатический эффект. Они не устраняют болезни, но снижают боль. Сам ритуал уже призван ввести человека в транс, вынуждает его следовать ритму, поддаться ему. Люди, чью жизнь определяет ритуал, пребывают в сомнамбулической дреме, им важно поддерживать себя в этом состоянии, не более того. Я по своей воле вступил в этот круг образов, и так же вышел из него, когда почувствовал, что у этого мотива нет развития, что он вызывает ощущение сна наяву, затягивая сознание в область потусторонних переживаний под могильную плиту.

К старости я не готов, пожалуй, но организм, между тем, постепенно умирая, сворачивает все программы. Интересы чахнут, хочется покоя, разговоры начинают раздражать, люди кажутся не интересными, начинаешься злиться по пустякам, а на ночь принимать таблетки, чтобы успокоиться, чтобы уснуть и видеть странные сны, напоминающие о твоей жалкой участи – служить другим печальным уроком человеческой гордыни. Ирония в том, что я и сам бы брал уроки, да не с кого. И даже Пушкин, и тот пасует, махнув мне в отчаянии рукой: «Ах, оставь меня, у меня так болит живот!». Конечно, ведь ты, дурак, стрелялся на дуэли с пистолетов, но я-то этого не делал, и у меня тоже порой болит живот, так, что сил нет. Разница в возрасте сказывается, а может царь среди поэтов наградил всех, страдающих графоманией поэтов и писателей, стигмой на все времена, чтобы в своих страданиях мы невольно поминали его имя. Пью, тем ни менее, с утра желудочный кисель и закусываю его куском фруктового пирога.

В общем, не до шампанского.

«Но изменяет пеной шумной

Оно желудку моему,

И я Бордо благоразумный

Уж ныне предпочел ему».

Уж ныне, и я Бордо благоразумный, заменил киселем. Нет, старина Пушкин не годится для пятидесятилетних. Грустно думать, что гений мог стать жертвой предрассудков своей эпохи, разделив с ней муки своей уязвимости.

Что касается вина, то мы привезли с дачи виноград, я надавил из него сок и поставил бродить – получилось около пяти литров, наверное. В детстве, помню, родители заставляли меня давить виноград в тазу. Кислота щипала мне руки, но приходилось терпеть, непонятно для чего. Довольно скверное ощущение, которое запомнилось мне на всю жизнь. Все же несправедливо заставлять ребенка делать то, к чему у него не лежит душа, и что кажется ему бессмысленным и неприятным. Однажды всего видел отца пьяным. Он напился вина, которое бродило в центрифуге стиральной машинки. Отец глупо смеялся, был весел, распевал песни, но это его состояние меня серьезно напугало. Все, что связано со спиртными напитками в детстве было не слишком весело. Было непонятно зачем люди пьют. После выпитого они становились заметно хуже, глупели, становились агрессивными. Свою первую бутылку сухого я выпил с другом в двенадцать лет. Кроме бравады и желания выйти на улицу, чтобы порисоваться перед пацанами во дворе, я не почувствовал ничего. В принципе ничего не изменилось. Я пил скорее из желания найти что-то общее с другими людьми, в надежде, что вино нам в этом поможет, но как-то не задалось. Христос пил вино со своими учениками, Сократ пил вино и становился только трезвее. Возможно, это было какое-то другое вино, не то, что продается в магазинах? Может быть, что-то изменится, если я сделаю вино своими руками, вернее ногами, потому что на этот раз я решил использовать для давки винограда традиционный способ, и поэтому у меня теперь пальцы на ногах с аристократическим синеватым отливом.

Я отлично провожу время, конец августа, донашиваю футболки, шорты, сандалии, собираю урожай, делаю вино. Мысли мои прочно застряли в летней поре, я не думаю о будущем, о зиме, например, или о работе. Я даже с трудом заставляю себя делать то, что я называю работой, но что ни в коей мере ею не считается. Я заставляю себя писать рецензии на свои романы, чтобы хоть как-то оправдать прожитый день. Мне нужно себя продвигать, не могу же я все время только писать что-то новое. Как будто старое уже настолько всем надоело, что надо придумывать новые сюжеты. Нет, в том и дело, никто не читает мои романы, кроме близких людей, которые ужасаются одной мысли, что могут обнаружить себя среди героев моих сомнительных с нравственной точки зрения произведений. Да, я пишу безнравственные вещи. А какой прок читателю тратить свои деньги на что-то еще?

Есть мнение, что я не могу ничего сочинить, поэтому я пишу только правду, но кому понравиться, если о нем кто-то будет писать правду? С одной стороны, всем плевать друг на друга, но с другой, у каждого есть имидж и репутация, которой он дорожит. Писатель – это нежелательный свидетель. В жизни мы говорим друг другу куда более неприятные вещи, но стоит изложить свои наблюдения на бумаге, как воздействие усиливается в тысячу раз, достигая эффекта сошедшей с гор лавины. Но не будь этого случайного свидетеля, кто бы придал вашим жизням смысл?

Иногда жизнь встает на паузу, давая голове передышку. Если период затягивается, писатели начинают пить, но мой желудок не принимает алкоголя. Мне приходится приспосабливаться к жизни на паузе, к письму, которое воспроизводит сам процесс, но не производит смыслы. Что ж, это метафора жизни всякого обывателя. Рутина – это то, что одинаково подъедает человека вне зависимости от его социального статуса или творческого потенциала. Скука – отдохновение души, как писал поэт. Мне все чаще на ум приходит это определение. Я вижу скуку во всем, что меня окружает. Можно заняться сексом, и это тоже в какой-то степени оправдывает наше существование. Некоторые люди не мыслят своей жизни без секса, для них секс – метафора жизни. Признаюсь, я был одним из этих людей когда-то. Но не только поэтому я люблю оживлять действие сценами сексуального характера. Сама жизнь подсказывает мне эти сюжеты, выталкивая их на поверхность из глубины коллективного бессознательного. Я замечаю это по тому, как на нас с Верой реагируют постоянные жители садоводства, когда мы туда приезжаем, чтобы провести выходные, или жильцы дома в Ессентуках, где я приобрел квартиру для отдыха на курорте. Однажды к нам в садоводство заявился сосед и стал требовать от нас соблюдать приличия по ночам, потому что у него дети, которые слышат, чем мы здесь занимаемся. В итоге нам пришлось пойти на то, чтобы поставить окна с двойными рамами, а в Ессентуках пожилая соседка и вовсе вызвала полицию, так как ей померещилось, что у нее за стенкой занимаются сексуальными извращениями. Интересно, что традиционно медлительная полиция на этот раз проявила нездоровое рвение и сноровку, прибыв на место преступление уже через несколько минут. Я проиграл битву с полицейскими, на меня надели наручники, застегнув их за спиной и отволокли в отделение. Вера поехала со мной из солидарности, там мы провели ночь, на нас составили протокол, а после Веру отпустили, выписав ей штраф. Меня отпустили только на следующие сутки. В «тигрятнике» я сидел босой, в одном халате на голое тело, с ободранными об асфальт коленями.

Сейчас я успокоился, и это значит, что у меня появилось больше свободного времени, которое нуждается в осмысленном заполнении. Я не ученый, я не умею мыслить системно, может быть, я вообще не умею мыслить, как и все гуманитарии, черт бы их всех побрал. Всех гуманитариев следует забрать в армию, направив их, желательно, в зону военного конфликта. Кто выживет – тот и молодец. Невозможно поверить в слова, не испытав их в деле.

Если нет войны, то гуманитариев следует периодически натравлять друг на друга, организуя соперничающие партии по какому-либо из признаков. Все гуманитарии жаждут проявить себя. Все они жаждут войн, даже если они за мир во всем мире. Борьба за мир требует силы, воли и темперамента. Само понятие борьбы за мир намекает на то, что, она требует от борца определенных качеств, которые свойственны воину, спортсмену, но никак не человеку, который действительно живет в мире с окружающими его людьми.

Отлично провожу время. Просто отлично. И хотя время не имеет значение, я просто великолепно с ним справляюсь. Часа через полтора пойду встречать Веру с работы. Они пройдут незаметно. Когда погружен в какой-то процесс, то времени почти не замечаешь. Похоже на медитацию, но это не она. Люди, занимающиеся медитацией, невыносимы. Не хочу с ними иметь ничего общего. Можно было бы найти повод и попроще. Не обязательно разделять идиотов на категории, пытаясь найти оправдание своему чувству ненависти. Но это обычная практика. Кто-то ненавидит евреев, кто-то велосипедистов, кто-то разъезжающих на самокатах по тротуару. Прошлой ночью я орал во сне на мужиков во дворе, устроивших разборки у меня под окнами. Я угрожал их убить. Самое удивительное, что я не помню ничего из той ночи. Наверняка я был искренним. Это и есть я. Я мог бы спуститься вниз и убить человека, мешающего моему сну. Но при этом я спал, как убитый. Следующей ночью я решил принять таблетку снотворного. На всякий случай, чтобы случайно не убить кого-нибудь в сомнамбулическом состоянии. В убийстве нет ничего ненормального. Мартынов убил Лермонтова, Дантес убил Пушкина. Люди постоянно убивают друг друга по дурацким поводам, но пока никто не убил никого во сне.

Позвонил старый приятель, интересуясь, где я? Нет, я не в Москве. Когда я последний раз был там? Недавно. Три месяца назад. Сам удивился, когда сказал это. Совсем не замечаю течение времени. Приятель хотел узнать, как организовать видеоконференцию Он решил почему-то, что я должен это знать. Он просил позвонить ему по скайпу в одиннадцать часов вечера. Мне пришлось объяснить ему, что в одиннадцать я уже сплю. Я старик, который ложится в девять вечера и встает в шесть.

– Что ты делаешь так рано? – удивился он.

–У меня куча дел, – отвечал я, но толком я и сам не мог объяснить, как складывается мой день. Я нашел себе занятие, которое отнимает все мое время. Я даже ни с кем не созваниваюсь. Почему? Не вижу смысла. Слишком много времени провел в изоляции. Если я мог прожить без друзей несколько лет в Америке, следовательно, я и дальше вполне могу без них обходиться. Прошлое – ошибка, не стоящая рефлексии. Потянешь за ниточку, распутаешь весь клубок. Ошибка за ошибкой.

Когда избавляешься от ошибки, освобождается куча времени. Целая жизнь. Возможно даже не одна.

Сексуальность – это тоже ошибка. Если вытащить этот ржавый гвоздь из своей головы, интересы начнут группироваться по свободному признаку. В юности я был сексуально детерминирован. В книгах вычитывал только постельные сцены. Остальное факультативно, в порядке общего образования. Весь мир вертелся всего на одно гвозде, чем ни безумие? Девяносто процентов информации уходило в утиль. Я не помню, чему меня учили в университете, я не помню содержание книг, которые прочел, я ничего не знаю.

Мой друг хотел бы зарабатывать, преподавая санскрит. Его не назовешь наивным. Он пытается найти тех, кто ему поможет, поэтому обратился ко мне. Интуитивно чувствует успех? Но я не занимаюсь распродажей сакральных знаний.

– Ты занимаешься чем-то гораздо более худшим, – перебивает меня приятель, – ты забиваешь людям голову своими текстами.

– Ты прав, мои тексты сводят людей с ума. Их жизнь больше никогда не будет прежней.

Связь отвратительная. Приятель не хочется оставаться у меня в долгу. Он хрипло смеется, звук дублируется, словно отражаясь от стен. Нелегко поддерживать связь с человеком, постоянно рассчитывающим чем-то поживиться за чужой счет, но он выбрал на редкость неподходящий объект для своих манипуляций. Как он признался мне однажды, его увлечение востоком происходило из его интереса к восточным женщинам. Мне всегда нравилось поговорить с ним на эту тему, хотя и не был готов разделить его страсть. Мое либидо оставалось в границах стандартных для европейца увлечений. Возможно, он тоже скучает по нашим беседам. Дался ему этот санскрит! Он мог бы выбрать себе занятие попроще, чтобы пускать людям пыль в глаза, но парни, из глухих сибирских деревень слишком амбициозны.

– Сколько мы проговорили? – спрашиваю я у Веры.

– Двадцать пять минут.

– Довольно долго.

– Обычно бывает дольше.

– Ты не злилась?

– На что?

– На то, что разговор отнял у нас много времени.

– Нет, это как неизбежное зло.

– На это раз было еще хуже, я плохо его слышал.

– Ты орал на всю квартиру пока с ним разговаривал.

– Но он забавный. Один из немногих людей с кем мне интересно разговаривать.

– Забавный, – не то слово, которое ему подходит. Мне иногда кажется, что он не в своем уме.

– Он слишком прагматичный, для сумасшедшего.

– Прагматичный сумасшедший, который отнимает у тебя кучу времени.

– У меня его много.

– Не забывай, что у меня на тебя планы. Уже десять, а мне в шесть вставать на работу.

– Я чувствую, как ты заполняешь собой всю мою жизнь.

– Тебе плохо от этого?

– Хорошо, мне никто не нужен.

– Отлично. Значит, ты встретил того, в ком ты действительно нуждаешься.

Мы валимся на кровать, Вера лежит обнаженная, раскинув руки, и говорит, глядя в потолок.

– Когда мы только познакомились, никто из нас и не думал, что это продлится так долго. Я помню, как Людка говорила, чтобы я не слишком обольщалась, что тебя одним сексом не возьмешь. Откуда она знала, кто ты и что тебе нужно. Может тебе как раз и нужен был секс, и больше ничего?

Людка – это певица, благодаря которой мы познакомились три года назад возле источника. Каждый год, после этого мы собирались вместе, в память о том вечере. Людка, наверное, считала, что нам просто не с кем выпить. В последний приезд мы не стали ей звонить, и решили не встречаться. «Смысл встречаться, если не пить?» Однажды она сама озвучила эту универсальную формулу, которой мы теперь следовали. К тому же в этот раз у нас вышел из строя насос в туалете, и мы убили три дня на то, чтобы установить новый. Просто не хотелось портить себе оставшиеся дни, выслушивая ее жалобы на жизнь. Не пошли мы в этот раз и к Валерке. К нему приехал сын, и я не испытывал никакого желания присутствовать на семейных посиделках, с неизбежным для таких случаев спиртным на столе. Если нам было нужно, мы могли сами купить себе бутылку и выпить ее вдвоем, но пить не хотелось. Не хотелось портить себе отдых, подменяя впечатления от прогулок по парку застольем, где людям не о чем говорить друг с другом. Мы либо живем, либо говорим о своей жизни. Мы предпочитали жить, пользуясь тем, что нас окружала атмосфера курорта, укрывавшая нас от мира постоянной нужды и зависти, которую местные жители испытывали к отдыхающим. Мы заслужили право не думать о тех, кто пытался убедить нас в том, что мы не единственные люди на этой планете. Нам и без того было известно всё, что они хотели нам сказать. Ни у кого нет права требовать от других людей компенсации за собственные неудачи.

Проблема в том, что мы хотим выглядеть серьезнее и значительнее в глазах других людей. Есть и профессиональные зануды, которые сделали это своей профессией. Мой приятель – пример профессионального зануды, хотя я его люблю. Я тоже был таким до встречи с Верой. Иногда зануда просыпается во мне, но ненадолго. Мой учитель в университете был эталонным занудой. У него было тщедушное телосложение и дефекты речи, которые должно быть и способствовали тому, что он стал философом. Он приучил меня к рассуждениям, требующим вдумчивости и серьезности. На самом деле, мне хотелось трахаться с женщинами, а серьезность и рассудительность скорее мешали, чем помогали достичь гармонии в жизни. Я подвел своего учителя, попав в историю, из-за которой он чуть было не лишился стажировки во Франции. Не то, чтобы я попал в нее против своей воли, скорее я позволил ей со мной случится, чтобы оправдать свое бессмысленное существование на тот момент. Я придумал изрисовать антикоммунистическими лозунгами стены университета, где я учился и подбил на эту авантюру двоих своих однокурсников, которые случайно оказались рядом. Нас исключили и дали по году условно с отбывание на стройках народного хозяйства. Мой подельник, благодаря фанатичному увлечению фантастикой стал самым популярным рассказчиком жуткого Иркутского централа в 1987 году, что в эпоху интернета привело его в топ тридцать самых популярных блогеров русскоязычного ЖЖ сообщества.

В общем, каждый получил то, что заслуживал. Я отправился на два года в стройбат, мой педагог во Францию на стажировку. Я был глуп, но последователен. Мой учитель умен, но все его знание было всего лишь формой фарисейства. Худой, тщедушный, картавый умник был женат на русской бабе, работавшей в научной библиотеке. По сути, он был женат на книгах, которые он всегда имел в свободном доступе. Ирония заключалась в том, что его сын, став журналистом, одел в ухо серьгу и уехал на Украину, желая заниматься независимой журналистикой. Это судьба. Конец истории. Я всегда учился от обратного.