– Мирон Кузьмич, вам нужно переодеться. Промокли до нитки. Что с вами происходит? На шефа обиделись? Мне кажется, всё будет хорошо. Не понизит он вас. Китайцы вчера согласились стать спонсорами вашей ёлочки. Теперь там в каждом шарике такие призы спрячут – закачаешься.

– Правда? Пойдём домой, расскажешь.

На кухне, она продолжала делиться с ним новостями.

– Они хотят на центральной площади ёлку поставить с шарами. Представляете, что будет? Ёлка, исполняющая желания. И всё благодаря вам, Мирон Кузьмич. Шеф говорит, что вы гений.

– Так и говорит?

– Почти. Головастый, говорит, парень, этот Безбородов.

– Головастый… – с неба свалилась идея. – Зоя, а ты ёлку-то видела близко? У меня есть парочка рекламных экземпляров. Сейчас.

Он побежал, зашелестел, застучал чем-то в комнате, забубнил ругательства на своём никому не понятном языке, издал победный клич, приволок ёлку на кухню и водрузил на стол с таким видом, будто добыл мамонта для семьи в голодный год.

– Ну… – его улыбка выпрашивала бурного одобрения за произведённую работу или хотя бы простой похвалы. Но Зоя среагировала не сразу. – Как тебе. Вот это вот всё!

Он чуть было не запрыгнул на стол, подскочив у табуретки по-жеребячьи лихо.

– А! – замялась Зоя, – грандиозная ёлка.

– Ещё бы. Она действующая.

Последние слова Безбородов проорал гостье в самое ухо, решив почему-то, что шепчет. Бумбошкина вскрикнула и закрыла ухо ладошкой, пытаясь отогнать возникший и поселившийся внутри головы звон.

– Мирон Кузьмич!

– Чего ты скачешь как ошпаренная? Впрочем, есть повод, – глаза Мирона заговорщически поблёскивали, в уголках губ застыла таинственная улыбка, – она действующая.

– И что? – в голове всё ещё звенело и звякало.

– Призы для шариков я сам распределяю из списка имеющихся в программе. Компьютер мой соединён с рабочей сетью компании. Ведь я главный по ёлочкам. Я для них, как вода, как свежий ветер и пушистый снег. Песенки пою и снежком укутываю. А без меня никаких ёлочек не существует. Но сейчас не об этом.

– А о чём?

Блеск в глазах Безбородова отражался в глубине души Бумбошкиной и заставлял напрягаться и подрагивать. Блеск не был нормальным дополнением к обожаемому ею Мирону Кузьмичу.

– Хочешь, шарик сорвём? Чего бы ты хотела? Чего у тебя нет? Или просто так, на удачу?

– У меня всё есть. И удача есть, и всякая другая всячина, необходимая для жизни. Мне нечего желать. Да и…

– Что?

– Бесплатный сыр только в мышеловке. Получая что-то просто так, будь готов с чем-то проститься. А я не готова. Мне всё моё нужно.

– Да? – блеск в глазах пропал, прыжки вокруг ёлки прекратились, выражение лица «главного по ёлочкам» приобрело нормальный вид. Безбородова отпустило.

– Да!

– Может быть, ты и права. Но если что, всегда пожалуйста.

– Отнесите её обратно. Пусть останется вашей работой. А в жизни мы как-нибудь сами разберёмся.

– Мы?

Она снова смутилась, а он стоял и ждал подтверждения этого нечаянно брошенного «мы», держа ёлку за макушку, словно поверженного мамонта за хобот.

– Мы! Вызовите мне такси, пожалуйста.

– А как же кофе и конфеты? И печенье у меня завалялось праздничное с Дня пограничника.

– Мирон Кузьмич, вы чудесный, честное слово. Но мне нужно домой.

– А завтра?

– Завтра воскресенье. Наш с мамой день. Это закон.

– Мы не увидимся?

– Нет. Но вы звоните.

Ёлку он не убрал. Когда такси увезло Зою домой, Безбородов снова водрузил лесную красавицу на кухонный стол и сел рядом, поглаживая мохнатые ветки кончиками пальцев.

– Мороз Безбородов, говорите? Китайцы, говорите? Ну-ну! – провёл рукой по прорастающей бороде.

Только через час отнёс волшебное дерево в шкаф в компанию ко второму такому же. Но шкаф полностью не закрыл. Оставил щёлочку для просачивания волшебства наружу.

* * *

Ночью ничего не снилось.

Крепость во дворе возвышалась над миром, как символ нового времени. С самого утра в ней уже кто-то копошился, кто-то в кого-то попадал снежком и принуждал сдаться. На катке одинокий маленький хоккеист бросал шайбу в бортик, с унылым видом повторяя движение ещё и ещё раз. Словно отрабатывал домашнее задание или ждал опоздавшего друга. Всё, что могло, случилось вчера, и сегодня ничего не происходило. Почти до девяти часов. Воскресенье не особо располагает к работе. В выходной положено лениться. Раньше, когда Безбородова грызло за бока одиночество, лень утомляла и даже причиняла боль. Она, как тот хоккеист, собирала миллионы разрозненных мыслей и бросала их Мирону одну за одной, не сильно заботясь о точности попадания. Но если попадала, то заставляла корчиться и скулить. Новая лень не казалась страшной. Прилетали мысли исключительно о младшем клерке Бумбошкиной. Мысли эти грели, волновали и вызывали глупую улыбку. Прошмыгнула парочка мыслей о Ване Котикове, его дедушке и кресле. Ещё одна – о ёлочке, которую сам выдумал, и о китайцах.

В девять часов, когда рука потянулась к телефону, в дверь постучали.

– Кто там? А ну выйди к глазку, дай на тебя посмотреть!

Никто не ответил. Медленно, чтобы исключить разного рода неожиданности, открыл дверь. Никого. Высунул голову – и ничего в неё не прилетело, ничего не упало сверху и не взорвалось снизу.

– Что опять придумало хулиганьё необразованное?

У двери стояла клюшка. Обыкновенная, как в детстве, когда они гоняли шайбу во дворе пятиэтажки, напрочь забывая о времени и чувстве голода.

– Эй! Это чьё?

На всякий случай он хотел закрыть дверь, но соблазн был слишком велик. Клюшка манила безудержным детским счастьем.

– Я и так достаточно счастлив. Куда мне столько?

Но клюшку взял. И почувствовал, как падает в руки детство. Клюшка тогда покупалась одна на всю зиму, и к моменту прихода весны превращалась в перебинтованный изолентой обломок. Именно поэтому отечественный хоккей долгие годы оставался лучшим в мире. Кто обломком на проезжей части заколачивает голы в сооружённые из двух портфелей ворота, тому стыдно играть плохо фирменной клюшкой на идеальном поле.

Безбородов разбросал вещи, залезая в шкаф в прихожей, извлёк потёртые временем коньки, издал победный клич и расцеловал их, словно старых друзей.

– «Трус не играет в хоккей!»

Ковыляя по снежной тропинке до хоккейной коробки, он ждал чуда, взрыва, фейерверка. Стоит только вступить на лёд – вернутся все те, кто вместе с песней долгие годы прятался на пыльных антресолях его памяти. Вот сейчас. Пас, удар, ещё удар!

– «И всё в порядке, если только на площадке великолепная пятёрка и вратарь!»

Мальчишка, швырявший шайбу в борт, остановился и поправил вязаную шапку без помпона. Не такая, как у Безбородова. Не из его времени. Чуда не произошло, но и восторг никуда не делся.

– Давай на воротах постою, а ты бросай.

– А шайбы не боитесь, дяденька? У меня бросок сильный.

– Бросай. Не сбегу.

– Ладно. Я предупредил.

Первые несколько шайб Мирон отразил крюком. Потом от парочки увернулся и одну поймал левой рукой. Седьмая или восьмая влетела в колено.

– Ай!

– Я предупреждал.

– Ничего. Нормально.

– Ещё бросать?

– Погоди.

– Сейчас Колька выйдет, у него щелчок сильный. Сетку рвёт.

– Ага. То, что нужно!

Колька вышел через три минуты. За ним пришли ещё дети и их родители. И вот уже закипела игра пять на пять. Безбородов ловил шайбы, отбивал их лодыжками и коленями, смеялся, нервничал, падал, победно вскидывал руки. Всё вернулось.

Сосед снизу, стоя у бортика, похохатывал от души, иногда что-то кричал азартное, требовал шайбу, свистел. Безбородов махнул ему рукой и получил такой же ответ. Первый период наши выиграли: восемь-пять. Мирон уступил место в воротах краснощёкому парню из соседнего подъезда. Подъехал к бортику, поздоровался за руку с Бармалеем. Протянул ему клюшку.

– Хотите поиграть?

– Нет! – протяжно засмеялся Бармалей. – Я футбол люблю.

– Можно и в футбол.

– Кресло ваше готово. Забирайте, когда хотите.

– Сейчас и заберём. Какой вы молодец! Спасибо большое.

– Да что там. Все мы люди. Лучше девушке своей позвони, она ждёт.

– Что вы сказали?

– Невесте, говорю, позвони. Ты сегодня ей не звонил ещё. Это неправильно. И приходите ко мне вместе за креслом. Давай, Мороз. Не тормози.

Он вынул пряник из кармана, сдул с него лишний сахар, откусил и побрёл к подъезду, тяжело переставляя ноги. Безбородов смотрел ему вслед и бессистемно шарил по карманам в поисках телефона. Не нашёл. Понял, что оставил его дома на столе. Ударил себя ладонью по лбу.

Побежал, спотыкаясь и падая. Не снимая коньков, влетел на кухню. Телефон лежал на зарядке и высвечивал тринадцать пропущенных.

– Поздно! Сейчас она сама приедет!

И она приехала. Ворвалась, как буря, как нерастраченная стихия, в порывах своих готовая снести всё попадающееся на пути.

– Мирон Кузьмич!

Они чуть было не упали в открытый шкаф, поскользнувшись на разбросанных вещах.

– Зоя, я всё объясню!

– Мирон Кузьмич. Я думала, вас снова атаковали стаи безумных подростков. Что случилось? Вы не отвечали на мои звонки.

– Я играл в хоккей, – Безбородов держался за хлипкую створку шкафа, пытаясь сохранять вертикальное положение. Но стихия наступала.

– Это небезопасно. Хоккей – грубая игра.

Дверца трещала, равновесие терялось.

– Зоя, всё в порядке. Я почти не пострадал.

– Почти? Мирон Кузьмич, вы что-то скрываете?

– Зоя! Хватит мне «выкать». Называй меня по имени и на «ты».

– Мирон Кузьмич…

Они рухнули внутрь шкафа, а сверху на них посыпался всякий хлам, накопленный мужчиной за годы бесконтрольной жизни. В этот момент Зое стало понятно, что именно с этого места она начнёт большую уборку.

– Мирон!

Сверху всё падало, и растворялось в пространстве их несуразное отдельное друг от друга прошлое, уступая дорогу совместному счастливому будущему.

* * *

– Может быть, вместе подарим кресло дедушке Вани Котикова? Пойдёмте с нами, – Зоя пыталась поймать взгляд Бармалея, но он увлёкся разболтавшейся ручкой входной двери Безбородова.

– Нужно бы починить!

– Мне не мешает, – махнул рукой Мирон, – пусть болтается. Действительно, идёмте с нами.

– Нет, у каждого в жизни своя роль. Вы – добрые волшебники, а я – злой Бармалей. Пусть так оно и останется. Во всём необходимо соблюдать равновесие. Баланс, так сказать.

– Ой, ну кому вы говорите? Злость из вас прям ручьями вытекает. Добрый вы.

– А я говорю, злой! – щёлкнул зубами Бармалей в сторону неугомонной Бумбошкиной и изобразил кривую ухмылку.

– Неправда. Кресло починили. Людям помогаете.

– Узнайте у хулиганья местного. Все, как один, скажут – злой. И будут правы. Так что берите кресло и делайте добрые дела. Да, на свадьбу не забудьте позвать.

Бумбошкина зарделась и ушла в тень коридора, Мирон, рассматривая кресло, не уловил тонкости момента, буднично кивнул и пробубнил под нос:

– Не забудем.

– Вот и хорошо. Совет вам да любовь.

Бумбошкина удалилась ещё глубже, а сосед достал вдруг яблоко из кармана, присвистнул, откусил, попрощался и уехал на лифте вниз.

Через пятнадцать минут Зоя с Мироном тоже вызвали лифт. Приехала собака и принялась облизывать руки своим новым знакомым. А потом они втроём повезли кресло через двор к дому Вани Котикова. Мирон слушал, оглядывался, щурил глаз, пытаясь осознать, что произошло с его недавно понятным, казалось, миром. Что в нём изменилось? Обычно тихий двор звучал на все лады голосами детей и взрослых, взрывался смехом и азартными возгласами детворы, весёлым лаем домашних любимцев. Двор перестал быть опасным, его не хотелось больше проскочить незамеченным. В нём хотелось задержаться. И случилось ещё кое-что, на что Мирон сразу не обратил внимания. С ним здоровались большие и маленькие, молодые и пожилые, смешливые и серьёзные. Вначале он даже удивился, почему столько незнакомых людей приветствуют его, а потом понял, что он всех их знает. С одними строил крепость, с другими играл в снежки, с третьими катался с горки или играл в хоккей. И тогда он ощутил себя таким богатым, что впервые высоко поднял голову во дворе и гордо пошёл рядом с Зоей, присвистывая собаке и толкая кресло. Но в лица всё же продолжал заглядывать, уж больно симпатичными они все казались.

Ваня Котиков тоже поздоровался, и мама его поздоровалась, и бабушка с дедушкой. Папа был на работе.

– Это очень дорого, у нас нечем с вами расплатиться.

Семья у Вани оказалась простой, скромной. Природная интеллигентность не позволяла принять подарок от Деда Мороза. В неожиданные чудеса они не верили, негласно поддерживая теорию Зои о бесплатном сыре. Тогда Безбородов вспомнил, что он не только Дед Мороз, но и мужчина по совместительству, и зычным голосом старшего клерка перетянул инициативу на себя.

– Мальчик ваш хороший, складный, правильный. Он разных финтифлюшек для себя не заказывал, а для дедушки кресло попросил. Потому нами было принято решение исполнить просьбу! Если же вы считаете, что семья ваша недостойна по той или иной причине: плохо себя вели, нарушали, хулиганили, маленьких обижали, так и скажите. Тогда мы вам счастье таскать на дом больше не станем, а притащим испытаний разных мешок, чтобы вы исправлялись. А верите вы в Деда Мороза или нет, нам безразлично. Это дело житейское. Главное, что мальчик ваш верит. Да, Ваня?

– Да. Я сразу понял, что вы настоящие. Ещё на каруселях. И собака у вас волшебная.

Собака свернулась клубком у ног мальчика и едва слышно потявкивала.

Мама Вани Котикова сказала, что испытаний им выпало достаточно, поэтому любое счастье они примут, как родное. Если это счастье, а не хитрая подделка или, того хуже, наживка. Но раз Ваня считает, что Дед Мороз настоящий, то у них нет причин не доверять сыну. А бабушка, поправив очки, возмущённо заключила, что она за свою жизнь мухи не обидела, а уж хулиганить ей и в голову не приходило. Дедушка поохал, поскрипел и промолчал, любовно поглаживая колесо инвалидной коляски.

– Вот и правильно, вот и хорошо. Тогда мы пойдём, с вашего разрешения. У нас ещё дел много.

Безбородов ухватил Бумбошкину за руку и потянул к выходу. Зоя поддалась, улыбнулась, покраснела, затараторила:

– До свидания! С наступающим вас! Счастья и здоровья! Долгих лет жизни и весёлого Рождества.

Даже оказавшись на улице, она всё ещё что-то желала замечательной семье Вани, не в силах остановиться, пока Мирон не закрыл ей рот ладонью.

– Всё, Зоя. Вольно.

Она замерла, словно её отключили от электропитания, нажав на кнопку, или вынули батарейку, а потом улыбнулась кому-то у левого уха Безбородова. Пришлось обернуться. В окно первого этажа смешно вплющился нос Вани – мальчика с грустными глазами и добрым сердцем.

– Хорошие люди, – всхлипнула Бумбошкина, – зря ты их несчастьями пугал.

– Хорошие. Но счастья боятся.

– Кто же его не боится? Я тоже боюсь.

– А я не знал, что оно такое.

– Какое?

– Другое.

– Это да. Всегда другое. И неожиданное.

– Бац, и всё в жизни поменялось.

– Поэтому и страшно. Не всем хочется менять жизнь.

– И не все способны на это. А может быть, счастье только к тому и приходит, кто способен. Как ты думаешь?

– Думаю, что ты у меня самый лучший, я очень тебя люблю.

– И я тебя.

Тявкнула собака, пытаясь втиснуться между ними. Пошёл снег. Зажглись фонари. Втроём они шли пешком до самого дома Зои.

– Зайдёшь?

– Нет. Поздно уже. Тебе завтра на работу.

– Звони завтра.

– А как же. И ты звони. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Обратно бежали с собакой наперегонки, кричали и выли от счастья, валялись в снегу и снова бежали, обгоняя друг друга. В подъезд Безбородов ввалился белый, как снеговик, следом за ним вкатилась такая же собака. Из почтового ящика торчал подозрительный уголок.

Минуту Безбородов стоял, открыв рот, пытаясь понять, что происходит. Потом ухватил за уголок замёрзшими пальцами и вытащил письмо с надписью по периметру конверта: «Деду Морозу, Деду Морозу, Деду Морозу». Задёргался правый глаз. Но левый, более бдительный и зоркий, совершенно точно определил, что в ящике что-то осталось. Пришлось открыть и достать такие же два письма для Деда Мороза.

– Гав, – собака зашла в лифт с Безбородовым, словно остерегалась оставлять его одного. Вышла вместе с ним и нырнула в квартиру. Он впустил. Как будто они испокон веков жили вместе. А разве нет? Все во дворе подтвердят, что именно так и было.