Отвернул крышку термоса, захлебнулся вырвавшимся наружу ароматом и не выдержал – налил половинку спрятанной внутри кружечки. Сделал осторожный глоток, прислонясь к стене. Вкусно. Закрыл глаза и долго стоял, рассматривая возникшие из небытия звёзды, давая возможность теплу разлиться по измученному тоской организму. Вспомнил, что забыл вынуть вещи из стиральной машины, допил кофе и медленно побрёл в сторону дома, считая шаги.

Две тысячи пятьсот тридцать один. Во дворе было тихо. Судя по времени, всё местное хулиганьё томилось сейчас в школе, ломая зубы о гранит науки. Но Безбородов всё-таки осмотрелся на местности, чтобы исключить любую возможную опасность.

Обошлось. Странная тишина накрыла и двор, и подъезд, и лестничную клетку. Даже забралась внутрь Мирона, наполнив равнодушным спокойствием. Он уже почти зашёл в открывшийся лифт, когда заметил торчащие из почтового ящика уголки белой бумаги. Открыл осторожно, поймал всё свалившееся в руку, выгреб, что не вывалилось, запихал в саквояж и снова нажал кнопку вызова лифта. Поздоровался с приехавшей собакой и вскоре сидел за столом в кухне, разбирая корреспонденцию. Жировка, реклама электриков и лучшего в мире интернет-провайдера, бесплатная газета с рецептами отваров и настоек, которые лечат всё, ещё какая-то реклама, письмо.

«Дедушке Морозу от Вани Котикова», – синим фломастером, скачущими друг вокруг друга печатными буквами.

– А кто у нас Дедушка Мороз, стесняюсь спросить?

Не ошибся ли Ваня Котиков адресом? Безбородов на всякий случай даже осмотрелся по углам и бросил взгляд в прихожую – не прячется ли там всеми забытый персонаж? Нет, никаких дедушек, тем более волшебных. На конверте тем же почерком, как и положено, пристроились друг за другом: город, улица, номер его дома, корпус и… На месте квартиры – синяя клякса с длиннющим хвостом, свисающим за край конверта.

– Если исходить из того, что Мирон Безбородов – не Дед Мороз, значит, этот самый дед должен жить-поживать в одной из ста с небольшим квартир нашего дома.

За двадцать лет проживания здесь никого подобного Мирон не встречал. В достатке мелкое хулиганьё, периодически исчезающее во взрослой жизни, несколько постоянно меняющихся собак, кошка, десяток подозрительно косящихся и перешёптывающихся старушек (двадцать лет одних и тех же). И никаких одиноких стариков. А почему именно одиноких? Ведь, если подумать, к каждой бабушке изначально должен прилагаться хотя бы один дедушка. Какой-никакой, а должен – пусть самый невзрачный, завалящий и неказистый.

Отбросив конверт на другой край стола, Мирон достал яблоко из холодильника и долго мыл его под струёй горячей воды.

– Не может Дед Мороз быть невзрачным, завалящимся и неказистым! Дед Мороз – величина высшего разряда! Мужик, так сказать, видный. Насквозь ёлками пропахший.

Хрустнул яблоком, склонился над конвертом.

– Сам-то откуда будешь, Ваня? Местный? Из углового дома? Сосед. Один из мелких пакостников или хулиганья покрупнее? Снова мне гадость подкинули? Никак не уймётесь?

Как же он сразу об этом не подумал? Даже удивительно. Взяв конверт двумя пальцами, поднял его над головой, поднёс к лампе, осмотрел на просвет. Ничего такого, чтобы насторожило и заставило нервничать. Превозмогая отвращение, обнюхал. Не пахнет. На всякий случай перевернул и обнюхал с другой стороны. Ещё раз проверил на просвет, бросил на стол, задумался.

– Кто же ты, Дедушка Мороз? Где прячешься, в какой из квартир?

Вспомнил бывшего таксиста Михалыча со второго этажа, слабоумного улыбчивого Егорку с четвёртого, высокомерного и напыщенного Бармалея Петровича, как его звали дети. Бармалей жил прямо под Безбородовым, на седьмом, с сыном и вечно недовольной невесткой.

– Злодей и добрый волшебник в одном лице? Забавно, почему бы и нет. Проверим.

Снова забыв о вещах в стиральной машине. В спортивном костюме и тапках на босу ногу спустился по лестнице на один этаж. Нажал на кнопку звонка. Прислушался.

– Ну!

Подозреваемый в халате и с колечком копчёной колбасы в руке скосил правый глаз на Безбородова, а левым между тем обозревал пространство лестничной клетки за его спиной.

– Я к Деду Морозу, – пролепетал Мирон и протянул письмо через порог.

– К кому?

Оба глаза соседа сконцентрировались на конверте. Губы перестали жевать, колечко колбасы в руке застыло в недоумении. Отступать было поздно, да и некуда.

– К вам. Письмо вот. Перепутали, видимо. Вместо вашего ящика в мой попало.

– Ну-ка, ну-ка, – сосед ухватил колбасу ртом, вытер руки о халат, взял конверт, прочитал, шепелявя сквозь колбасу, по слогам: «Деду Морозу от Вани Котикова». Доел колбасу, держа письмо левой рукой. Безбородов ждал ответа, непрерывно сглатывая слюну, пока колбаса полностью не исчезла. Тогда письмо вновь перекочевало к Мирону, а оба глаза собеседника впились в него, как зубы в несчастную колбасу.

– Так ведь написано русским языком – Деду Морозу. Почему ко мне пришёл? И кто такой этот Ваня Котиков?

– Так я думал…

– Смешной ты, сосед. Сколько лет за тобой наблюдаю, ты всё думаешь. Действовать надо, а не думать. Для начала хулиганью местному по шее надавай, а потом думай. Неужто не знаешь – Бармалей я?

– А Дед Мороз кто?

– Тебе надо, ты и ищи. А я отчаливаю к телевизору. Будь здоров, сосед. Ване Котикову – пламенный привет.

– Ага.

Развешивая бельё на обледеневшем балконе, Мирон упрямо продолжал перебирать в уме образы стариков, когда-либо встреченных им во дворе дома. Никого достойного внимания. Ни одного. Даже обидно стало за мужскую половину человечества. Что за скудность образов?

– Настоящие мужики до старости не доживают, что ли? Или жизнь их наизнанку выворачивает и в Бармалеев превращает? В лучшем случае. А худшем – в нечто незаметное и неважное.

Настроение испортилось. Егорку и Михалыча Мирон оставил на завтра. Замёрзнув на балконе почти до полного обморожения души, залез под одеяло, закрыл глаза, задремал. По ту сторону реальности, под закрытыми глазами, метались тени, пытаясь собраться в одну незатейливую картину. Обнаружить за собой некий мир, загадочный и хрупкий, но существующий. Скрывающий в себе Деда Мороза, Снегурочку, Бабу Ягу из добрых детских полузабытых фантазий, когда-то переполнявших Мирона. Но все пути заросли холодными и острыми сосульками. Не пройти туда, не пробраться.

Сон не оставил воспоминаний. Улетел в ночное небо сквозь открывшиеся глаза Безбородова, не задев даже кончика его души. Когда темно и тихо, одиночество ощущается в тысячу раз сильнее. Оно раздувается внутри, корчится в тесноте, готовое разорвать тебя на тысячи букв никому не нужного текста. «Бах», – и попробуй потом собраться обратно в нечто цельное и удобочитаемое. Страшно стать непонятной белибердой для самого себя.

Письмо лежало на столе, дразня жирной кляксой и пляшущими неровными буквами. И подумалось вдруг, показалось, что внутри маленького конверта таится настоящее спасение от надоедливого одиночества.

Нервными движениями, преодолевая предательскую дрожь в руках, Мирон вскрыл конверт и достал из него тонкий, сложенный вдвое тетрадный листочек с сиреневыми прожилками-клеточками.

«Здравствуйте, дорогой Дедушка Мороз, – человек читал вслух по привычке, пытаясь отогнать от себя одиночество. – Меня зовут Ваня, мне пять лет. У меня есть мама, папа и дедушка Коля. Он болеет, потому что не верит, что ты есть. Мама, папа и я знаем, что ты есть. А дедушка говорит, что ты – пустая фантазия. Пожалуйста, подари ему инвалидовую коляску, чтобы он поверил, что ты есть. Мы тогда смогли бы с ним гулять по улицам. Я буду его катать и охранять от хандры. Мама говорит, что она его замучила и скоро сведёт в могилу. А я не хочу, потому что он добрый. И я его люблю. Помоги, пожалуйста. Целую, Ваня Котиков».

– Целую? Кто же тебя, Ваня Котиков, учил Дедов Морозов целовать? В сосульку превратишься… Вот ведь… Инвалидовую коляску! Где же мне искать-то Деда Мороза твоего, Ваня? Где они живут, обитают? Кто бы знал!

Сложив тетрадный листок в конверт, Безбородов налил кофе из термоса Бумбошкиной, отхлебнул. Кофе оказался горячим.

– Для Деда Мороза – самое то!

В голову полезли вредные мысли, которые никто не звал. Прятаться от них бесполезно, и Мирон стал перебирать их по одной, надеясь найти хотя бы что-нибудь стоящее.

– А без Деда Мороза никак? Не решить проблему? В чём цена вопроса?

Вылив остатки кофе в кружку, залез в интернет, набрал в поисковике то, что искал. Откинулся на стул, присвистнул.

– Как же инвалидам-то выжить в этом мире? Не есть, не пить, на коляску копить? А если не совсем новую?

Снова набрал в поисковике. Сидел, выбирал, записывал телефоны. Сгрыз кончик карандаша до грифеля, поморщился, ушёл в ванную, долго отплёвывался, фыркал, смотрел на себя в зеркало, решал, стоит ли бриться в отпуске. Вспомнил о коляске, решил не бриться.

– Отращу бороду назло всем и стану брутальным бородачом. Бородачом Безбородовым. Как Дед Мороз. Мороз Безбородов! Смешно! Эх! Куда тебя несёт, Мирон? В какие стороны пространства и времени? Кабы знать!

За окном в свете фонарей оживало зимнее утро. Из темноты просачивался человек со всеми проблемами и заботами. Он тащил ребёнка на санках в детский сад, спешил на работу, на ходу поднимая воротник, очищал машину от снежной наледи, угрюмо брёл в школу, сгибаясь под тяжестью источника знаний на спине. Человек придавал движение и смысл всему видимому миру. А в невидимом мире рождалось время. Оно шло, бежало, летело, увлекая человека в вечность.

Безбородов набрал первый из записанных номеров. В ухо ударили короткие гудки – занят человек. Человек вообще существо занятое. Если его не отправить в принудительный отпуск на целый месяц за особые заслуги. Следующий номер отозвался длинными гудками.

– Алё! Говорите!

Мирон помедлил, пошевелил губами, покрутил телефон в руке. Голос показался знакомым.

– Что вы молчите?

– Ирина?

– Да, кто это?

– Вы продаёте инвалидовую коляску?

– Инвалидную, вы хотели сказать?

– Да, извините. Именно так я и хотел сказать.

– Этим дочка занимается. Сейчас я её позову. Она уже почти убежала на работу. Вам повезло.

– Мне всегда везёт.

– Да, здравствуйте. Говорите, пожалуйста, быстрее. Я совершенно опаздываю!

– Здравствуйте, мне нужна помощь.

– Мирон Кузьмич? Что случилось? Почему звоните на домашний?

– Зоя? Бумбошкина?

– Да! А кого вы хотели услышать?

– Ну… – мысли в голове перевернулись на спину и задрыгали ногами. – Мне нужна инвалидная коляска.

– Что с вами случилось? Я сейчас приеду.

– Постойте, Зоя, не нужно, со мной всё в порядке.

Последние слова улетели в пустую трубку и, не найдя адресата, вернулись обратно.

– Кому ты врёшь, Безбородов? Вляпался по уши, и дай Бог тебе не захлебнуться! Иди брейся. Скоро заявится Зоя с новым термосом свежего кофе.

Она примчалась через сорок семь минут двадцать три секунды.

* * *

Нервно дёрнулась ручка входной двери. Ещё и ещё раз. Потом в дверь суетливо забарабанили чем-то мягким, возможно, женской рукой в тёплой перчатке. Или даже варежке. Бумбошкина носила варежки, связанные мамой, что придавало ей особое очарование. Мысль про очарование возникла случайно и заставила сконцентрироваться.

– Да ну тебя! Девушка как девушка. Младший клерк!

Безбородов щёлкнул замком изнутри, потянул дверь на себя. Не открывается.

– Что вы там бормочете! Откройте! Почему вы здесь привязаны?

Звонок хулиганы сожгли давно, поэтому оставалось только стучать. Или кричать, что тоже порой бывало эффективно.

– Зоя, не знаю, что там стряслось. Я ничего не привязывал.

– Сейчас выпущу вас.

Волнение девушки распространялось в пространстве со скоростью бешеного таракана, шевелило усами и заставляло нервничать.

Наконец дверь открылась, и взволнованная гостья ценным призом ввалилась с порога прямо в руки растерянного хозяина. Так они и стояли почти минуту, волнуясь и нервничая. Зоя пришла в себя первой.

– У вас дверь к периллам привязана, я верёвку ножницами. Пополам.

Он взял ножницы из её руки и положил на полку у зеркала.

– Это нормально. Они же не знали, что мне не нужно сегодня на работу.

– Кто?

– Хулиганы малолетние.

– Буллинг?

– Разные взгляды на жизнь!

– Бывает! Но почему вы стоите? Должны лежать. А если стоите, тогда зачем кресло?

– Думали, что мне перерезало ножки и теперь нечем бежать по дорожке? Как видите, всё на месте.

– Хорошо. А что у вас с волосами?

Она покраснела вдруг, то ли от недавнего мороза, то ли от смущения. Он наконец отпустил её, спохватившись.

– Что у меня с волосами?

– Они фиолетовые.

– Да?

– Разрешите пройти, я буду вас лечить.

– От чего?

Он взял у неё пальто и пропустил в кухню. Термос со свежим кофе занял место на столе рядом с таким же вчерашним. Нашлись и две чистые чашки, как ни странно. К чистым чашкам она добавила пирог с капустой, а он – коробку конфет, незаметно смахнув с неё пыль рукавом.

– Вы так меня напугали, Мирон Кузьмич. Уму непостижимо.

– Извините. Я не хотел, Зоя, честное слово.

– Верю. Расскажите, зачем вам кресло.

Пришлось показать письмо Вани Котикова. Собственно, ничего особо секретного ни в письме, ни во всей сложившейся ситуации не наблюдалось. Ничего такого, что нужно превратить в тайну.

– Что всё это значит?

– Деда Мороза мне отыскать не удалось, поэтому решил сам помочь с креслом. Почему бы и нет? Как думаете?

– Какой вы добрый! Я всегда знала, что вы добрый, даже когда злились. У вас лицо доброго волшебника – чудаковатого, немного бестолкового, в меру серьёзного и очень сердечного.

– Как валидол?

– Шутите? А я серьёзно, – она уже хотела обидеться, но передумала. – У вас и чувство юмора незаурядное. Необычное. Поэтому многие не понимают. Сейчас с чувством юмора в основном – швах!

– Что сейчас с чувством юмора?

– Кранты полные!

Они рассмеялись безудержно и ярко, едва не расплескав кофе по столу. Разговор непринуждённо сместился в сторону – от работы, коляски и Вани Котикова, от прилипчивых вечных проблем и серьёзности жизни к лёгким воспоминаниям о прошлом, о всякой всячине, которая незримо дарит радость. За окном уже вовсю занимался новый день, легко скользя по белому снегу жёлтым фонарным светом. Вдалеке башенные краны растущих кварталов тянули солнце за воротник, поднимая его из-за горизонта. Оно сопротивлялось, зевало, натягивало белое покрывало до самых глаз. Совсем скоро вездесущий фонарный свет забьётся в углы, в подворотни, в подвалы, где притихнет, оставив город во власти солнца до вечера.

– Зоя, пойдёте ко мне Снегурочкой?

– На полставки или на полную?

– А вы как предпочитаете?

Она вдруг замялась. Улыбка пропала, исчезла в глубине зелёных глаз, будто и не было её никогда.

– Ладно, Мирон Кузьмич. Зашутились мы. Если всё у вас хорошо, пора мне на работу. Я на пару часиков всего отпросилась. Вы позвоните, когда за креслом соберётесь. Оно папино. Новое почти. Он им немного пользовался. Совсем.

– Зоя. Я деньги…

– Не нужно сейчас о деньгах, они всё испортят. Позвоните мне. Я его приготовлю для вас. В смысле…

– Я понял. Позвоню. Только познакомлюсь с Ваней и его дедушкой поближе.

В её рукавичках таилась особенная теплота, с которой не хотелось расставаться. Безбородов долго не разжимал ладоней.

– Я пойду, Мирон… Кузьмич.

– Хорошо.

– Мне пора.

– Идите.

Руки их разомкнулись, и они стали медленно отдаляться друг от друга: на сантиметр, два, двадцать два, десять метров, триста двадцать три метра – ровно столько до ближайшей автобусной остановки. А теплота почему-то осталась. Она переползла в сердце, свернулась калачиком и, улыбаясь, замерла. Или так действовал кофе?

* * *

Туннель стал не так холоден и безнадёжен. Безбородов ступал по хрустящему снегу и не чувствовал былого озноба. Сзади увязалась собака, с которой они только что ехали в лифте. Этого серого вислоухого пса он встречал часто и всегда одного, без хозяина. Чей он, из какой квартиры – Мирона никогда не интересовало. Ездит собака сама на улицу – умная, значит. Он даже здоровался с ней, иногда, как ему казалось, собака кивала в ответ, шевеля ушами, словно крыльями.

– Как зовут тебя, пся?

Животное остановилось, наклонило голову и подмигнуло правым глазом. Человек подмигнул в ответ.

– Будем дружить? Хозяева тебя не потеряют?

Собака ткнулась головой в колено и дала потрепать себя за ухом.

– Значит, будем дружить. Идём на задание. Наше дело – познакомиться с Ваней Котиковым и его дедушкой.

Собака прошла вперёд, оглянулась, мол, догоняй, и потом до самого дома Вани семенила рядом, важно помахивая хвостом. Безбородов всю дорогу будто наблюдал со стороны или даже сверху, как идут они с собакой, словно старые знакомые, как посматривают друг на друга уважительно и распрямляются от понимания, что одиночества больше нет. Отдельные моменты последних дней странным образом разбили одиночество вдребезги, и Мирону нравился такой ход событий. А всего-то нужно было решиться на доброе дело – пустяк, указавший новую дорогу.

– Стоп, собака. Пришли. Вот здесь, если я правильно понимаю, и живёт на первом этаже наш мальчик.

Они устроились во дворе на каруселях и стали ждать. Как-то незаметно, вначале робко и застенчиво, а потом всё смелее мир начал вращаться вокруг них, раскачиваясь и растворяясь в едином потоке времени. Летели безразличные окна домов и запертые двери подъездов, летели замёрзшие одинокие лавочки, заснеженные автомобили и одинокие прохожие, летело серое небо над головой и земля под ногами, летел и кувыркался огромный мир, оставляя в центре собаку и человека. «Гав», – сказала собака, притормозив неожиданный полёт и заставив Безбородова встрепенуться. Из подъезда, опираясь на костыли, вышел старик, покашлял в ладонь и, поохав и покряхтев, устроился на лавочке недалеко от дома. Смешной большеротый мальчишка лет шести поправил ему воротник и что-то шепнул на ухо. Старик улыбнулся и махнул рукой в сторону детской площадки, где раскручивали мир собака и человек.

– Они?

Безбородов зачем-то спросил у собаки, не ожидая ответа, но она подтвердила.

– Гав!

– Я тоже так думаю.

Мир сосредоточился на мальчике, не выпуская из поля зрения старика. Впрочем, старик, кажется, задремал. Мальчик же остановился у каруселей, переводя взгляд с Безбородова на собаку и обратно. Белая чёлка выбилась из-под пушистой зимней шапки, завязанной на подбородке. Из рукавов вместительного не по размеру синего комбинезона выглядывали руки в голубых рукавичках. Одна рука держала фиолетовую лопатку, другая погладила собаку.

– Можно с вами? – обратился мальчик к собаке и терпеливо стал ждать от неё ответа.

Собака удивилась, но не подала виду.

– Гав!

– Садись, Ваня. Здесь ещё и для дедушки твоего места хватит, – Безбородов дружелюбно оскалился.

– Дедушка дома в кресле-качалке накатался. А мне не разрешают. Поэтому на каруселях приходится.

– Садись.

– А откуда вы знаете, как меня зовут?

Мир снова закрутился вокруг них, приняв в себя мальчика, не уставая поглядывать на дедушку.

– Кто же тебя не знает? – соврал Безбородов. – Все знают Ваню Котикова и его дедушку.

– А маму и папу?

– Конечно.

– А бабушку?