Нужно было двигаться. Патруль мог вернуться. Тот факт, что они бросили машину, обнадеживал, но дисциплина латиноамериканских армий строилась исключительно на страхе перед расстрелом. Когда начальство спросит, куда делся пикап и почему голова сержанта торчит из компоста, солдат придумает историю про гигантского енота-террориста, и на поиски пошлют взвод.

Степан посмотрел на карту, извлеченную из непромокаемого планшета. Карта была бумажной, напечатанной типографией Генштаба лет двадцать назад. На ней значились объекты стратегического значения: «Склад удобрений №4», «Конопляное поле (вероятно)» и пунктиром отмеченная тропа контрабандистов. Его красная точка находилась где-то между «Болотом москитов» и «Логовом ленивцев». До столицы, где розовый дворец Вальверде маячил жирной кляксой, было километров сорок непроходимых джунглей.

Сорок километров без воды. Отличный план. Надежный, как швейцарские часы местного производства.

Он закинул ранец на спину. Автомат пришлось держать в правой руке — левое плечо окончательно отказалось работать после борьбы с агавой. АКМС весил как чугунный мост. Степан поправил сползший набок парик-«каре», который должен был скрывать его армейскую стрижку ежиком, и почесал лоб. Под париком чесалось немилосердно. Немецкие миллионеры так себя не ведут. Немецкие миллионеры пьют просекко на террасах.

Тропа вела вниз, в низину. Оттуда тянуло сыростью и гниением. Логика подсказывала, что вода должна быть внизу. Инстинкты самосохранения кричали, что внизу живут анаконды, малярийные комары размером с вертолет и те самые ленивцы, которые, согласно карте, имели свое логово. Степан выбрал воду. Выбор между смертью от жажды и смертью в пасти змеи всегда очевиден для профессионала своего дела.

Первые сто метров дались легко. Ночь была лунной, свет пробивался сквозь кроны, превращая лианы в серебристые канаты. Он шел пригнувшись, стараясь ступать след в след, чтобы не хрустеть ветками. Привычка разведчика въелась в мышцы намертво, хотя сейчас она казалась абсурдной. Какой смысл скрытно передвигаться, если ты пахнешь как выгребная яма и одет в костюм спаржи?

Джунгли жили своей жизнью. Кто-то постоянно шуршал в кустах, кто-то выл дурным голосом, имитируя сирену гражданской обороны. Один раз прямо над головой Степана пролетела тень размахом крыльев метра в два. Он рефлекторно вскинул автомат, палец лег на спусковой крючок. Тень каркнула человеческим голосом и скрылась в темноте. — Попугай, — выдохнул Степан, опуская оружие. — Всего лишь чертов попугай. Сердце колотилось где-то в горле. Адреналин смешивался с солью тушенки, создавая гремучую смесь тошноты и паники.

Через полчаса ходьбы деревья начали редеть. Сырость сменилась стоячей водой. Под ногами зачавкало. Степан вышел на берег черной, маслянистой реки. Луна отражалась в воде, делая ее похожей на расплавленный свинец. Ни течения, ни ряби. Идеально гладкая поверхность.

Он упал на колени у самой кромки, забыв про маскировку, патрули и конспирацию. Опустил лицо к воде. Она пахла болотом, тухлыми яйцами и разложением. Но это была жидкость. — Хер с ним, — сказал Степан реке.

Он уже собирался погрузить ладони в эту жижу, когда заметил движение на том берегу. Что-то большое и белое отделилось от тени деревьев и медленно двинулось вдоль берега. Оно шло на двух ногах. Голова существа покачивалась в такт шагам, словно маятник.

Степан замер, вжимаясь в ил. Сердце снова прыгнуло к горлу. Это был не зверь. Звери не носят сутану. По той стороне реки неспешным прогулочным шагом шел католический священник. В одной руке он держал четки, а в другой — старую двустволку, небрежно перебросив ее через локоть. Священник остановился, задрал голову к луне, перекрестился и громко рыгнул. Затем он присел на корточки прямо у воды и начал справлять нужду, продолжая напевать что-то церковное.

Степан понял две вещи. Во-первых, местный господь бог обладал специфическим чувством юмора, посылая святую воду вместе со святым отцом. Во-вторых, пить из этой реки он теперь точно не станет. Не потому, что боялся дизентерии, а потому, что выше по течению только что открылся канализационный сброс самого Провидения.

Глава 4

Священник закончил свои дела, подтянул штаны, забренчал пряжкой ремня и побрел обратно в темноту джунглей, что-то бормоча себе под нос про грехи прихожан и отсутствие хорошего рома в этой дыре. Степан выждал еще пять минут, давая святому отцу время раствориться в ночи. Запах от реки теперь казался не просто болотным — он приобрел отчетливые нотки ладана и перегара.

Жажда скручивала внутренности узлом. Глаза заливал пот, смешанный с грязью. Сироткин отполз назад, под прикрытие широких листьев банана, и попытался включить мозг. Карта Генштаба врала. Реки здесь текли не так, как было нарисовано. Эта черная артерия перекрывала путь к столице наглухо. Плыть через «масло» со свинцом на дне желания не возникало: там могли водиться не только пираньи, но и твари похуже, которые питаются миссионерами с двустволками.

Вариантов было два. Первый — идти вдоль русла вверх по течению в поисках брода. Это значило крюк километров в десять минимум, потерю времени и риск встретить компанию того священника или его коллег по приходу. Второй — лезть прямо в чащу, забирая левее, надеясь, что рельеф уведет его от топей.

Степан выбрал третий вариант. Он решил украсть лодку. Логика была железной: если местный падре ходит пешком, лодки должны быть где-то у деревни. А деревня всегда строится у воды. Значит, нужно вернуться немного назад, найти признаки человеческого жилья — дым, лай собак или звук мачете — и экспроприировать плавсредство. Немецкий миллионер-орнитолог имеет право реквизировать лодку ради спасения редких видов колибри. Вальверде сам это подписал в конституции мелким шрифтом на странице двести сорок.

Он развернулся и пошел параллельно реке, держась на расстоянии ста метров. Идти стало тяжелее. Корни деревьев торчали из земли, словно жилы огромного мертвого зверя. Ноги постоянно цеплялись за лианы-липучки, которые оставляли на штанинах клейкие зеленые нити. Парик промок от пота, съехал на затылок и теперь напоминал дохлую крысу, прилипшую к голове. Степан сорвал его и сунул в карман. К черту конспирацию. В этих джунглях немецкий турист-миллионер выглядел бы менее подозрительно, если бы шел голым и играл на балалайке.

Через час блужданий он услышал шум. Не рев водопада и не треск веток под лапами ягуара. Это был ритмичный металлический лязг. Дзынь... пауза... дзынь. Звук повторялся каждые три секунды. Так звучит работа, а не природа. Капитан упал на живот и пополз вперед, выставив перед собой ствол АКМС. Рефлексы работали быстрее мыслей.

Проползя через заросли сахарного тростника, который резал руки острыми краями листьев не хуже бритвы, он выполз на опушку. Перед ним открылась поляна. Небольшой расчищенный участок земли, освещенный тусклым светом керосиновой лампы, висевшей на кривом столбе. И источник звука стал очевиден.

Деревня оказалась не деревней, а скорее сезонным лагерем сборщиков каучука или браконьеров — три хижины из пальмовых листьев, натянутых на кривые жерди, кострище в центре и загон для свиней, сплетенный из бамбука. Запах стоял соответствующий: смесь дыма, жареного мяса и застоявшейся мочи. Лодки действительно были. Целых две. Одна — долбленое дерево, выдолбленное теслом настолько грубо, что напоминало внутренности животного. Вторая — старая алюминиевая плоскодонка с навесным мотором «Эвинруд», который выглядел так, будто помнил высадку союзников в Нормандии.

Степан выбрал алюминий. Дерево скрипит, течет и требует сноровки. Алюминий просто скользит по воде, если есть весла. Весел, разумеется, не было. Зато возле одной из хижин стояла ржавая двухсотлитровая бочка. Капитан подошел к ней, примерился плечом и опрокинул. Внутри плескалось литров сорок мутной дождевой воды.

Жажда ударила в голову сильнее, чем коньяк Звягинцева. Степан рухнул на колени перед бочкой, игнорируя плавающих там жуков-плавунцов и мошкару. Он зачерпывал воду грязными ладонями и пил, пока желудок не начало сводить судорогами. Вода была теплой, воняла болотом и отдавала гнилым пластиком, но это была жизнь. Он вылил остатки себе на голову, пытаясь смыть хотя бы верхний слой коросты из грязи, пота и птичьего помета. Парик окончательно превратился в мокрую тряпку и остался лежать у бочки. Сироткин отшвырнул его ногой. К черту легенду. Если он выберется отсюда живым, он будет выглядеть как партизан после трех лет в окружении, и никакие документы немецкого миллионера не спасут его от дурдома.

Он вернулся к лодке. Мотор даже не стал пытаться заводить — искры не будет, бензина нет, а шум разнесется на десять километров. Придется идти на шесте. Степан нашел подходящую палку метра три длиной, проверил ее на прочность и столкнул плоскодонку в черную маслянистую воду. Дно тут же ушло из-под ног. Глубина начиналась сразу от берега.

Река приняла лодку беззвучно. Течение здесь все-таки было, ленивое, но настойчивое, тянущее вниз, к болотам. Степан встал во весь рост, упер шест в дно и начал толкаться. Плечо взорвалось болью при первом же толчке. Ребро хрустнуло протестующе. Он стиснул зубы так, что эмаль затрещала, и продолжил работать. Боль стала фоном. Белым шумом. На войне боль — это просто информация о том, что ты еще не труп.

Течение подхватило плоскодонку и понесло мимо того места, где полчаса назад мочился священник. Степан инстинктивно пригнулся, прячась за низкий борт, хотя падре давно ушел. Луна скрылась за набежавшими тучами, и джунгли превратились в сплошную стену черного бархата. Единственным ориентиром был запах. Река пахла гнилью впереди и чуть менее гнилью позади.

Где-то слева, в чаще, раздался протяжный, тоскливый вой. Не собачий. Слишком глубокий, вибрирующий, отдающийся прямо в зубных пломбах. Вой ягуара. Или чего-то, что очень хотело им быть. Животное явно охотилось. И судя по тому, как резко оборвался писк какой-то ночной твари, охота прошла успешно.

Степан удвоил усилия. Шест вяз в донном иле, издавая чавкающие звуки, похожие на поцелуи мертвеца. Каждый рывок отзывался вспышкой в спине. Он старался держаться середины русла, подальше от берегов, где ветки деревьев образовывали сплошной зеленый тоннель. Там, в темноте, глаза горели зеленым огнем. Десятки глаз. Они провожали лодку, не моргая.

Впереди посветлело. Тьма сменилась серостью. Река делала крутой поворот вправо, расширяясь и замедляясь. Там, за поворотом, течение становилось быстрее, слышен был нарастающий гул порогов или перекатов. Но главное — там виднелось небо. Чистое, звездное пятно посреди сомкнувшихся крон.

Глава 5

Звук нарастал. Из глухого гула он превратился в методичный, злой рев воды, бьющейся о камни. Степан бросил шест и схватился за борта алюминиевой лоханки. Плоскодонка — самое дерьмовое судно для порогов. У нее нет киля, ее не режет волну, она просто плюхается на воду плашмя, как дохлая рыба.

Течение ускорилось. Лодку резко повело влево, ударив бортом о выступающую из воды корягу. Дерево хрустнуло, алюминий издал оглушительный скрежет, но выдержал. Сироткин сжался в комок, стараясь стать ниже уровня бортов. Вода захлестывала внутрь ледяными горстями.

Впереди река превращалась в белую пенную полосу. Стволы упавших деревьев перегораживали русло, создавая естественный слалом. Между ними клокотали «бочки» — водовороты, способные затянуть плоскодонку на дно вместе с пассажиром.

— Да чтоб тебя! — рявкнул Степан, хватая шест. Он ткнул им в дно, пытаясь оттолкнуться от надвигающегося слева валуна размером с танк. Шест соскользнул по слизи, капитана дернуло вперед, и он едва успел отпустить древко, чтобы не вылететь за борт. Потеря шеста означала потерю управления. Теперь он был просто грузом в консервной банке, несущейся навстречу водопаду.

Лодка подпрыгнула на первом сливе. Нос задрался вверх, мир перевернулся на секунду, состоящую из звездного неба и черной стены воды, а затем жестоко рухнул вниз. Удар выбил воздух из легких. Степан прикусил язык. Во рту стало солоно от крови пополам с речной гнилью.

Вода ревела в ушах. Он ничего не видел, кроме летящих в лицо брызг. Руки работали сами: левая намертво вцепилась в веревку-леер, прибитую к борту ржавыми гвоздями, правая шарила по дну в поисках хоть чего-то тяжелого, чем можно было бы работать как якорем или веслом. Пальцы наткнулись на приклад АКМС. Капитан выдернул автомат из-под лавки. Оружие мгновенно потяжелело втрое, напитавшись водой.

Очередной вал накрыл его с головой. Степан ушел под воду. Легкие загорелись. Его тянуло вниз, под лодку, в зеленую, пузырящуюся тьму. Инстинкт заставил его согнуться, пропустить корпус лодки над собой. Алюминий проскрежетало прямо над спиной, сорвав клок ткани с рубашки. Он вынырнул, глотая воздух вперемешку с дизельным топливом и пеной.

Пороги внезапно кончились. Рев оборвался так же резко, как и начался. Лодка вылетела на плес. Широкий участок реки, где вода снова стала маслянистой и черной. Тишина после грохота давила на барабанные перепонки сильнее любого взрыва.

Степан лежал на дне лодки, раскинув руки. Сердце пыталось пробить ребра изнутри. Левое плечо вышло из строя окончательно — рука висела плетью, пальцы не слушались. Автомат булькнул и ушел на дно, скрывшись в мутной глубине прежде, чем капитан успел осознать потерю. Прощай, верный друг. Вместе с ним ушли все патроны и надежда на то, что диктатор Вальверде умрет быстро.