Глава 2

В русском лагере было тихо. Последнюю неделю в срочном порядке заканчивали фортификационные работы. Лето стояло жаркое, поэтому утомленные дневными работами солдаты охотно спали, отдыхая от полуденного зноя. Луна холодными светом очерчивала бесчисленные палатки лагеря. Между ними кое-где горели костры, возле которых сидели сменившиеся с караула солдаты.

– Уж какой раз такое приключается! – усатый гвардеец кивнул в сторону фельдшерского шатра, куда занесли раненого курьера:

– Кто к крепости ни пытался пробраться, – все сгинули. Фёдор-то один, кто возвернулся, да и то, ничего толком не видел.

– Знать, шведы плотно сомкнули кольцо.

– Кабы только они.

– А кто?

– Казачки, что с Мазепой переметнулись, все подступы и караулят.

– Яков-то, с Семёновского, сказывал, мол, что давно нечисто в этих лесах. Стоял он в дальнем карауле – так перед ним как из-под земли вырос всадник, весь в черном, и лошадь как смоль стоит, будто смотрит, а под капюшоном – пустота. Стрельнул по нему Яшка-то, а дым как рассеялся – ни всадника, ни лошади!

Вот уже несколько дней в лагере только и было разговоров, что о пропаже курьеров. Наиболее суеверные винили во всем нечистую силу, другие – таинственного местного мстителя, но все сходились на том, что в облике черного всадника кто-то рыскал по местным лесам и болотам. Будоражил он людское воображение, и приписывали ему все новые и новые подвиги. Меж солдат уже и легенда ходила, объясняющая, откуда он взялся. Бывало и воины слушали эти рассказы с улыбкой, но в дальние дозоры, что были ближе к лесу, тоже шли с опаской. Вот и теперь Семён, отслуживший в полку, почитай лет десять, не удержался, чтоб не рассказать сию историю заново.

– Говорят, ховался в этих местах стрелец один – беглый, ну после бунта ихнего. Но царевы людишки его, значит, выследили на болотах, словили, да там же, у евойного шалаша, и вздернули. Дело к вечеру было, и решили они, того-этого, заночевать. Место тама топкое, зело боязно по темноте-то обратно возвращаться, а до берега от шалаша того всего одна тропа и шла – по болоту-то. Выставили, значит, они одного в дозор, у самой топи, да и спать улеглись. А на утро-то дозорный воротился, глядит: лежат они все с порезанными шеями, а повешенного-то на суку и нет. И лошадь одна пропала. С тех пор и ходють слухи, что принял он облик дьявольский и мстит за души стрелецкие.

Караульные перекрестились.

– А лошадь его по болоту да по воде, как посуху ходит, – добавил копейщик Ерёма. Раздалось ржание. Солдаты оглянулись и увидели двух приближающихся офицеров. Даже в ночной темноте они узнали светлейшего князя по блестевшим галунам, да и царского любимца – Гришку Воронова: – Вот и начальство до Фёдора прибыло, – процедил Ерёма.

Офицеры подъехали к палатке, где лежал раненый курьер, спешились. Воронов вздернул полог и, пропустив Меншикова, вошел следом. Фельдшер, дремавший в углу, при виде высоких гостей услужливо поклонился, но увидав знак удалиться, вышел.

Григорий кивнул на солдата.

– Вот он, герой наш.

Раненый попытался приподняться, но князь остановил его и сел рядом с кушеткой.

– Ну что, братец, разглядел, кто это был? Шведы? Ляхи? Али еще кто?

– Я толком не разобрал, ваша светлость. Помню, значит, как дерево поперек тропы повалилось, ну лошади заметались, да потом будто тень какая по кустам мелькнула. Тут Фому из седла и выбило. А перед этим только свист слышал, – испуганно перекрестился солдат.

– А что товарищ твой? – поинтересовался Григорий.

– Так лежал замертво! Подъехал я к нему помочь, тут меня и самого, значит, по затылку садануло.

– А потом? – не унимался Воронов.

– Так у меня как лошадь понесла, я, ваш благородь, видеть его ужо не видел, токмо крик слышал. Кричал аж жуть как.

– А письмо где? – остановил причитания курьера князь.

– Так у Фомы и осталось.

Григорий лишь задумчиво протянул:

– И вправду герой…

– Толку-то с него, как от козла молока. Лошадь понесла, не разобрал, не видел, – с досадой сказал Меншиков, встал и вышел из палатки.

– Тень, говоришь? – Воронов еще немного постоял над раненым, чем совсем смутил солдата. Однако не осерчал, как светлейший, лишь прищурился: – Ладно, бывай!

И пошел догонять князя, благо тот курил возле лошадей.

Увидев Воронова, он помотал головой:

– Неладно как-то. Уже третий разъезд теряем. Ты же родом отселе вроде? Места эти знаешь, может, съездишь, глянешь, что к чему? Письмо важное пропало, негоже ему в чужих руках оказаться.

Григорий посмотрел на темное небо, усыпанное звездами:

– Я тут почитай лет пять как не был. Ежели шведы перехватили, письма уже не сыскать. Сам знаешь…

– А ежели не шведы?

– А ежели не шведы – поглядим, – он втянул носом ночной воздух. – Ночь-то какая!

Меншиков глянул на сидевших у костра караульных.

– Да, вот еще что: средь солдат болтают про какого-то черного всадника, – Гришка вопросительно вскинул брови, а Меншиков продолжил: – Но, дескать, является ниоткуда и исчезает в никуда.

Гришка, ехидно глянув на князя, не выдержал и, расплывшись в улыбке, продолжил:

– И лошадь евойная по воде как посуху ходит.

Меншиков укоризненно покачал головой:

– Ну чего ты скалишься?

У Гришки в глазах засверкали озорные искорки:

– И ты веришь в эту брехню?

Меншиков потупился, словно оправдываясь:

– Ты ж меня знаешь, но людишки-то Богу души отдают.

– Отдают, да только я в черта поверю, лишь когда за хвост поймаю, а энтот крендель не страшнее нас с тобой будет.

В нахальных глазах Воронова читалась удаль. Он ободряюще хлопнул князя по плечу и вскочил в седло. Меншиков на всякий случай перекрестился, проводил Григория взглядом, пока тот не скрылся из виду, и направился к своей палатке.