Юля стояла у открытого кузова грузовика, держа в руках пустой ящик. Она была такой, будто её сюда принесли по ошибке. Стройная, с копной тёмных волос, из-под которых выглядывали глаза цвета вечернего неба. Когда она улыбнулась — мелькнула белизной зубов, — у него перехватило дыхание, как в тот раз, когда он нырнул слишком глубоко и в лёгкие ударила ледяная вода. Он запнулся, споткнулся о собственную ногу, и ящик с мокрыми, скользкими огурцами выпал из рук, разлетелся по асфальту. «Эй, морячок, не зевай!» — её голос прозвучал над ним, как выстрел. Смех, лёгкий, прозрачный. Её пальцы, когда она помогла ему поднять несколько огурцов, случайно коснулись его руки. Это прикосновение обожгло, как током от неисправного провода. На миг он представил, как они выглядят со стороны: он, неуклюжий, в заляпанной маслом робе, с квадратной челюстью и коротким ежиком волос, и она — воздушное, неземное создание, которое не должно было даже знать о существовании таких цехов и таких пролетариев.

На следующий день он, как загипнотизированный, пошёл в заводское кафе. Это было глупо. Он чувствовал себя идиотом в своей начищенной до скрипа тельняшке, которая виднелась из-под расстёгнутого ворота спецовки. Он сел за столик, весь день мечтая о том, что она подойдёт. И она подошла. Туфельки её тихо стучали по кафельному полу, и каждый звук отдавался у него в позвоночнике. «Что желает господин моряк?» — спросила она. И этот вопрос прозвучал как приговор. «Господин моряк». Для неё он был просто «моряком», экзотической зверушкой, случайно забежавшей с промзоны. Забавным, неуклюжим. Он посмотрел в её улыбающиеся глаза и понял: там нет ни одной искры, которая горела бы для него. Только любопытство. Он встал, сбив стул, и вышел, забыв заплатить. Эта мелочь — три копейки за чай — добила его сильнее любого шторма. Потому что она подумает, что он не просто дурак, но ещё и бедный дурак.

Но она пригласила его на танцы. Это был случайный, ничего не значащий жест, но для него он стал спасительной соломинкой, за которую хватаются утопающие, когда уже глотают воду. Весь день он ходил в угаре. Мысленно репетировал фразы, которые скажет ей, улыбки, которые подарит. В общежитии он одолжил у соседа-милиционера галстук — узкий, уродливый, но это был атрибут нормальной жизни, маска, под которой можно спрятаться. Он смотрел в мутное зеркало над умывальником. Оттуда на него глядел статный блондин с глубокими, уставшими глазами. Глаза были единственным, что выдавало его. В них плескалась та же неуверенность, та же щемящая, холодная тоска по чему-то, что он потерял во время службы, — по простой человеческой близости, что ли.

Он шёл на танцы, как на последний бой. Скрежеща зубами от напряжения. Он знал, что проиграет, но ему было плевать. Ему хотелось хотя бы побыть рядом с этим призраком нормальной жизни, с этим призраком любви. Он сжал кулаки, услышал, как хрустнули суставы, и шагнул в вечерний сырой воздух. Город пах мокрым бетоном и дымом. Он шёл навстречу женщине, которая видела в нём только матроса из анекдота, но в груди его горел такой отчаянный, сухой жар, что он готов был сгореть дотла, лишь бы не возвращаться в пустоту цеха №9.

Глава четвертая

Перед клубом сыпал мелкий, противный дождь — тот самый осенний дождь, который не мочит, а пробирает до костей. Фонарь над крыльцом горел тусклым жёлтым глазом, и в его свете парни из цеха казались серыми тенями. Они стояли кучкой, перекатывая в ладонях бутылку портвейна — тёмного, кислого, с этикеткой, которую уже не размочить. Жидкость внутри была похожа на разбавленный йод. Кто-то сунул бутылку ему: «Держи, моряк, заходи с ветерком». Он сделал глоток — противное тепло разлилось по горлу, обожгло, как наждачная бумага. Он закашлялся, и парни одобрительно похлопали его по спине, тяжело, по-свойски: «Ничего, привыкнешь». Привыкнешь. Это слово звучало здесь чаще, чем его имя. Привыкнешь к вони, привыкнешь к работе, привыкнешь к тому, что жизнь — это серая лента конвейера, которая ползёт, не останавливаясь.

Он вошёл в зал, и густой, сладковатый табачный дым ударил в лицо, смешиваясь с запахом пота и дешёвых духов. Сквозь эту мутную пелену он увидел её. Юля стояла у колонны, и на ней было жёлтое платье — такое яркое, что казалось, оно светится в полумраке. Оно кричало о другой жизни, о той, что осталась где-то за горизонтом, где есть солнце и вино, а не цеховая гарь. Она увидела его, махнула рукой, и он пошёл к ней, чувствуя, как портвейн ворочается в пустом желудке.

Они закружились в медленном танце. Музыка была старой, пластинчатой, с хрипами и шипением. Он держал её за талию, и её тело — тёплое, гибкое, — было податливым и одновременно чужим, как незнакомый корабль, который он впервые вёл в штиль. От портвейна и этой близости голова шла кругом, в ушах шумело. Он наклонился, чтобы поцеловать её, — грубо, по-мальчишески, торопясь, как будто она могла исчезнуть в любой момент. Она рассмеялась, ловко отстранилась, но в её глазах он не увидел насмешки. Там было снисхождение. То самое, с каким смотрят на щенка, который тычется носом в тапки. Снисхождение женщины, которая знает цену мужской тоске и не прочь поиграть с ней.

На перекуре, когда оркестр устало замолк, кто-то сунул ему в руку гранёный стакан. До краёв налита была водка — не пахнущая, а воняющая спиртом. «За семь футов под килем!» — прокричал чей-то пьяный голос. Он выпил залпом, не закусывая. Горячая волна прокатилась от желудка к вискам, и вдруг всё стало простым. Удивительно простым. Стены перестали давить, музыка зазвучала иначе, а её улыбка показалась ему не снисходительной, а тёплой. «Вот оно, — подумал он, — вот ключ». Оказывается, все проблемы решаются дешёвой сивухой, которая смывает углы и делает мир круглым и мягким.

Позже он оказался в её комнате. Маленькая, с одним окном, за которым чернел мокрый асфальт. Она зажгла настольную лампу, и жёлтый круг света упал на узкую кровать. Он был неуклюж, как новобранец на первом построении. Руки дрожали, пальцы путались в пуговицах. Она шептала что-то успокаивающее: «Не так быстро, морячок». Но он не слышал. Он гнался за призраком, за миражом, который сам нарисовал на стене своей каюты. Ему казалось, что сейчас, в этом тусклом свете, он сможет догнать свою нормальную жизнь — ту, что была до флота, до войны, до всего этого. Но вместо тепла он наткнулся на пустоту. Она была рядом, близко, слишком близко, но между ними пролегала невидимая линия, которую он не мог переступить. Их первая ночь должна была стать триумфом — победой над одиночеством, знаком, что он вернулся к людям. А стала только констатацией факта: он по-прежнему один. Она просто взяла его к себе, как берут в дом заблудившуюся собаку, чтобы утром выставить за дверь.

Утром он открыл глаза и долго смотрел на её спящее лицо. Свет сочился сквозь занавески, падал на её разметавшиеся волосы, и она была красивой — той холодной, отстранённой красотой, которая не трогает, а царапает. Он вдруг понял всю фальшь того, что случилось. Она не искала его. Она искала просто кого-то, кто составит компанию. А он, дурак, уже мысленно назвал это любовью. Они были двумя случайными попутчиками, которые встретились в тумане послеармейской тоски, взялись за руки, чтобы не упасть, а когда туман рассеялся — увидели, что держатся за чужие руки. Он тихо оделся, нащупал в кармане зажигалку и вышел. У дверей обернулся. Она даже не пошевелилась. На улице всё тот же осенний дождь перемешивался с утренним туманом, и Сергей стоял на крыльце, чувствуя, как внутри него разрастается привычная, родная пустота. Он знал, что вернётся в цех №9. Что будет стоять у конвейера и смотреть на крошку. Что вечером кто-нибудь снова сунет ему в руку стакан. И что он снова скажет себе это дурацкое «справишься». Он выдохнул в холодный воздух, и пар смешался с дождём. Небо было низким, серым, и казалось, что весь мир — это один большой затянутый потолок, под которым можно только дышать, но нельзя жить.

Глава пятая

Вернувшись в общежитие, он попал на дружескую попойку соседа-милиционера. Ему поднесли «штрафную». Он выпил, не моргнув глазом. Теплая волна снова принесла забвение. Алкоголь был вернее и надежнее любой женщины.

Утром, на работе, Сергей искал встречи с Юлей. Все это время он мог думать лишь о ней и об их совместной ночи, вспоминая слова, которые она шептала ему в ответ. Всё это будоражило и не давало покоя. Наконец, улучив свободный момент, он рысцой, как заправский скакун, побежал в кафе. Юлю он увидел сразу — она стояла в своем передничке на крыльце и оживленно болтала с подружкой.

Она покраснела, отвела взгляд. Ее смущение было красноречивее любых слов. Добрый день, Юлия», — почему-то несколько помпезно сказал Сергей. «Привет-привет, морячок», — справившись со своим волнением, ответила она. Он так соскучился, что всё время смотрел ей в глаза, держал за руки и продолжал говорить. Из этого оцепенения его вывел насмешливый̆ голос Романыча: «А ну, Ромео, ты срочно в цеху нужен, без тебя никак не справимся». Сергей ещё раз посмотрел Юле в глаза, на секунду утонул в так полюбившейся синеве этих глаз, но целовать её при всех не стал.

Они договорились о встрече в парке.

Он ждал ее с букетом дешевых цветов, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя идиотом. Она пришла, улыбаясь, пахнущая дорогими духами — другим миром.

«Молодой человек, с вами можно познакомиться?» Он обернулся. Да, это была она. В лёгком синем плаще на невысоких каблучках, с подведёнными стрелками, она казалась ещё красивее и роднее. Он вспомнил, как ночью она, нежно дыша ему в ухо, шептала: «Серёжа, Серёжа...» И сердце забилось с утроенной силой, в голове зашумело, но, взяв себя в руки, он чмокнул Юлю в щёчку, утонув в аромате её нежных духов. Потом они долго бродили по аллеям парка, лилась нежная музыка, где-то играли в домино — до них отчётливо доносились стуки костяшек. Он опять рассказывал ей о трудностях и радостях морской жизни, о смешных случаях на флоте. Как однажды пограничный катер, пришвартовавшийся к их базовому тральщику, своими якорями проделал дыру в корпусе как раз в кают-компании в тот момент, когда командир дивизиона обедал вместе с командованием корабля. Они кричали и ругались, но никак не могли остановить движение катера, пока дыра не стала внушительных размеров. Результат- их боевая единица выведена из строя. Она всё время слушала и молчала, лишь изредка звонко смеясь над его рассказами.

Она спросила его о выпивке. Прямо и жестко. Он покраснел, как провинившийся школьник, и пробормотал что-то невнятное о том, что пробовал лишь раз. Она заставила его поклясться — «ни грамма алкоголя». Он поклялся. И впервые почувствовал себя не мужчиной, а подчиненным и униженным. Ее любовь оказалась условной. Любовью с поправкой на его недостатки.

Он рассказал ей о море, о своем намерении поступить в мореходку. «Мой ты морячок!» — сказала она с улыбкой, в которой была и нежность, и легкая насмешка над его наивными мечтами.

Провожая ее, он снова обнял ее. Тело было знакомым, но сам он чувствовал себя чужим. Она сказала: «В среду комната свободна». Он обрадовался, как пес, получивший кость. Но внутри что-то екнуло. Это была не радость, а страх. Страх потерять единственный лучик в своем сером существовании.

Он шел домой с легким сердцем и тяжелой душой. Он поклялся не пить. Ради нее. Но он уже понимал, что эта клятва — такая же хрупкая, как и их странные, неровные отношения. В мире, где единственной надежной валютой была водка, а любовь оказалась слишком дорогим товаром.

Глава шестая

Мореходное училище пахло тем же, чем и его корабль, — краской, дисциплиной и тоской. Этот запах въелся в стены, в половицы, в скрипучие двери классов. Он был родным, как запах соли, и Сергей, шагнув внутрь, почувствовал, как мышцы на плечах расслабляются. Здесь он понимал правила. Здесь не нужно было притворяться. Курсант в знакомой форме с нашивками ЛМУ провожал его по коридорам, и шаги их гулко отдавались в пустоте. Каникулы сделали своё дело: училище казалось вымершим городом, где остались только тени и эхо.

На КПП дежурный офицер — старший лейтенант с уставшим лицом человека, который слишком много раз смотрел на одни и те же стены — коротко козырнул в ответ на объяснение и приказал курсанту проводить гостя на факультет в правом крыле. Они шли долго. Мимо пустых аудиторий, где на досках ещё остались меловые схемы, мимо стенда с портретами героев, мимо закрытых дверей библиотеки. Тишина стояла гробовая, такая плотная, что в ушах начинало звенеть. Сергей поймал себя на мысли, что эта тишина лучше, чем грохот цеха №9. Она не била по голове, она обволакивала, как тёплая вода.

Начальник факультета, Михаил Иванович, оказался отставным военным моряком с цепким взглядом и седыми, коротко стриженными волосами. Он крепко, по-мужски пожал Сергею руку — рука была сухая и твёрдая, как палубный настил. «Балтика. БЧ-5», — отбарабанил Сергей, и этого оказалось достаточно. Михаил Иванович понимающе кивнул. Их братство не требовало лишних слов. Здесь знали цену вахтам и штормам, цену усталости и долгу. Ему пообещали помощь, методички, контакты. Место в Балтийском пароходстве. Мечта вдруг стала осязаемой, почти реальной, как стекло, которое можно разбить кулаком.