Глава 1. До школы

В печурке пламя мечется –

мерцает свет в землянке.

Буран в оконце бесится.

Спит Мурка на лежанке.

Появился я на свет Божий 1. 08. 1947 в райцентре Вишневка Акмолинской области Казахской ССР. Мама говорила, что родился я в рубашке и что это на счастье. До меня была сестра Люся, 1946 г. р., умерла вскоре после рождения от простуды. Папа, Кох Генрих Генрихович (все звали его Андрей Андреевич – до некоторых пор я не знал папиного настоящего имени), 1922 г. р., вместе с мамой, Могилиной Анастасией Петровной, 1920 г. р., работали в Вишневской средней школе. В 1950 году мы перебрались в с. Волгодоновка Вишневского района (в 30-ти км от Вишневки), где жили все папины родичи: мама (моя бабушка) – Мария Михайловна Нордгеймер (это фамилия ее второго мужа, но все звали ее баба Кохша, девичья же фамилия её – Ковске); брат – Кох Отто Генрихович (русский вариант – Антон Андреевич), 1925 г. р.; сестра – Поль Фрида Генриховна, 1928 г. р., и младший брат по матери Нордгеймер Рейнгольд, 1935 г. р. (отчество его немецкое не знаю, русский вариант его имени Роман Лукьянович); он, слава Богу, еще жив.

До войны папины родичи жили в селе Драйлинде (переводится как "три липы") Ворошиловградской области (ныне Луганская). Папа рассказывал, что дядья его в Гражданскую войну были лихие красные командиры. Один из них был даже награжден красными революционными шароварами, которые иногда по праздникам надевал. Папин отец – Кох Генрих Карлович – был учителем. Дома родичей стояли рядом, а сад был общим. Летом в саду стоял большой стол, за которым собиралось до тридцати человек. Когда папины родители разошлись, дед мой взял папу с собой, а брат и сестра папины остались с бабушкой. В 36-м деда забрали органы НКВД и, как “врага народа”, расстреляли. Но семья узнала об этом только в 60-х годах. Отец вернулся к матери в Драйлинде. Затем поступил в Запорожское педучилище и накануне войны окончил его. Будучи студентом, занимался легкой атлетикой, стрельбой из стрелкового оружия (получил нагрудный знак "Ворошиловский стрелок"), парашютным спортом, играл в оркестре на трубе. Родичи со стороны деда приехали в Россию в середине 19 века, а со стороны бабушки – в 1904 году. На момент начала войны бабушка имела немецкое подданство и могла попросить убежища в Германии, но не воспользовалась этой возможностью.

Мама родилась в с. Петровка Царицынской губернии (Волгоградская область). Отец её – Петр Григорьевич Могила (тезка и однофамилец митрополита Киевского и известного богослова Петра Могилы) – жил со своим братом Михаилом в родовом селе Петровка и имел крепкое хозяйство. Петр был глубоко верующим и набожным человеком, а про Михаила бабушка моя говорила, что он "бегал то от красных, то от белых". Мать – Анна Ивановна (девичья фамилия Чернуцкая) – имела польские корни. Кроме моей мамы, в семье были и другие дети – всего десять душ. Некоторые умерли во время Великого голода в 20-е годы, другие были отданы в жертву прожорливому Молоху во время раскулачивания. Остались три младшие сестры: Вера, Катя и Юля. Когда маме и её сестрам выдавали документы, то фамилию изменили, записав их как "Могилины", то есть дети "Могилы".

В 29 году семья моего деда была раскулачена и сослана в Казахстан. Дед угодил в Карлаг (Карагандинский лагерь) на рудники, а бабушка с детишками мал мала меньше – в с. Красное Озеро Осакаровского района Карагандинской области. Были рядом и ничего не знали друг о друге в течение нескольких лет. И только случайно нашлись.

Мама говорила, что эти годы, без главы семейства, были особенно тяжелыми: холодными и голодными. Раскулаченные жили в большом промерзшем бараке. Им привозили мерзлую картошку и сгружали в кучу, за ней выстраивалась длинная очередь.

Бабушка моя, несмотря ни на что, стала активной колхозницей и одно время была даже председателем колхоза (ирония судьбы, не правда ли?). Она была грамотной, а это в то время многого стоило. Деду каким-то образом удалось освободиться (помог комендант, который с пониманием отнесся к бабушке и её детям), и семья воссоединилась. После этого жить стало легче. Но в 43-м деда арестовали второй раз по доносу. Через того же коменданта деду удалось переправить письмо семье, которое передаю слово в слово: "Дорогая супруга, дорогие деточки! Я ни в чем не виноват. Я сам подписал себе смертный приговор. Всякая власть от Бога. Никому ничего не говорите". Только в конце 80-х пришло известие о том, что он умер в Карлаге вскоре после ареста и в настоящее время посмертно реабилитирован. Ну что тут можно сказать: спасибо Партии Родной!

Когда фейерверки гремят над страною девятого мая,

то сверху дождь сыплет, слезою небесною прах омывая

пропавших без вести, сожженных, истлевших, разорванных в клочья,

лежащих во рвах и в лесах, приходивших во сне к своим ночью.

Но, может быть, это не дождь из небесных запасов бездонных,

а горькие реки, потоки слез женских, земных и соленых,

по деточкам милым, мужьям, по родителям, сестрам и братьям?!

По каждому, кто не вернулся, покинув родные объятья,

упала слезинка, – и вот с неба льются потоки сплошные…

Но так же пылят по проселкам планеты колонны стальные.

(И. Брейдо)

Я, бабушка, мама и Люба в Волгодоновке. Март 1972 г.

После войны судьба разбросала сестер. Мама осталась в Казахстане и после школы стала работать учительницей в Вишневской средней школе (Вишневка в 50 км от Осакаровки). Сестры вышли замуж за участников войны и уехали: две на Украину, одна в Ленинград. А бабушка стала курсировать между дочками, но дольше всего задерживалась в Ленинграде. В семьдесят лет умудрилась спрыгнуть с поезда на ходу, так как он, видите ли, не остановился на нужной ей станции, а она везла мне целый мешок моих любимых ленинградских сухарей. Всегда хотела быть в курсе событий и читала газеты. Любила шутить и сама понимала и принимала шутки: я подтрунивал над ней иногда. Она дождалась правнучки, моей старшей дочки, и умерла вечером 31 декабря 1972 года в солидном возрасте, в здравом теле и здравом уме. Перед дальней "дорогой" попросила пельменей, с аппетитом поела и с легким сердцем отправилась в мир иной. Славная была бабуся. Пусть земля ей будет пухом.

В Волгодоновке мы поселились в полуземлянке, которую пристроили на скорую руку к бабушкиной мазанке. Тогда все жили в таких мазанках. Сооружали их из самана. Это большие кирпичи из глины, песка и соломы, которые делали сами сельчане на саманном озере в полутора километрах от села. На стены клали одну или две списанные железнодорожные шпалы, на шпалы укладывались плетни, на них насыпался сначала шлак, потом земля, и – крыша готова. Стены и крыша несколько раз обмазывались глиной.

Ты помнишь, мама, старый дом,

в котором мы когда-то жили,

построенный в саманном стиле?

Он первым был моим дворцом…

(И. Брейдо)

По такой же примерно технологии была построена и наша землянка, только она была врыта наполовину в землю, а стены были выложены из дерна, который нарезали из земли лопатами. Полы, правда, у нас были деревянные, у остальных сельчан, насколько я помню, – земляные и тоже обмазывались глиной. Помазать земляной пол глиной, все равно что покрасить деревянный, только дешевле. Бабушкина мазанка в сравнении с нашей землянкой была просто светлицей, большой и просторной (так и будем ее в дальнейшем называть – "светлица"). Соединялись землянка и светлица сенцами, третья дверь из которых вела в пригон – убежище для скота.

Дверь в наше жилище располагалась непосредственно справа от входа в сенцы. За дверью – лестница в четыре ступени, по которой мы спускались в маленькую узкую кухоньку с крошечным оконцем под потолком. Направо – дверь в спальню, за дверью – плита, слева от плиты – кухонный стол, он же и трапезный. В положенные дни на кухне, сразу за входной лестницей, устанавливалось корыто и поочередно совершалось купание всех членов семьи. В спальне (она же и зал, и гостиная, и рабочий кабинет) справа у окна стоял стол, его справа же подпирал массивный сундук, который по совместительству служил мне кроватью. Завершал этот ряд у оконной стены огромный цветок с экзотическим названием "фикус". На Новый год на него навешивались игрушки, и он чудесным образом превращался в новогоднюю елку. Фикус и сундук иногда менялись местами. У противоположной стены прямо на "берегу" живописного озера с лебедями (плод вдохновения одного из бродячих художников; подобные творения, с вариациями, красовались тогда в каждом доме) располагалась родительская кровать, а к изголовью ее, вдоль левой стены, примыкала сооруженная папой спальная лежанка для сестер.

Напротив двери в спальню стоял комод, а над ним во весь натуральный рост висел портрет Сталина с трубкой в зубах, на который, как мне кажется, я обратил внимание только в день его смерти, по крайней мере, долго и вдумчиво смотрел на него: был человек и вдруг – нет его… а на портрете – вот он, стоит как ни в чем не бывало. Я это помню. Картину интерьера завершал единственный в то замечательное время источник информации (тем и замечательно было время, что источник информации был единственным) – черная тарелка над окном, из которой много чего можно было услышать, в том числе – чарующие звуки классической музыки.

Снаружи окно, единственный поставщик света в наше скромное жилище, опиралось на глинобитную завалинку – используемый в Средней Азии вариант скамейки для отдыха. Я не помню, чтобы на этой завалинке отдыхал кто-то из двуногих. Но свято место пусто не бывает, и однажды ранней весной, когда не все еще лужайки просохли и даже снег еще не весь растаял, я, вбегая в сенцы с улицы, заметил на завалинке свернувшуюся клубком и греющуюся на солнышке серую среднеазиатскую гадюку. Хоть раз наша завалинка использована была по назначению.

В другой раз волнительное свидание с представительницей этого отряда пресмыкающихся произошло жарким летом при еще более критических обстоятельствах и в более критическом, хотя и в достаточной мере невинном месте, а именно: рядом с очком дощатой уборной. Очевидно, бедное животное нашло самое прохладное, продуваемое сквозняком место и ничего плохого не замышляло. Надо ли говорить, что я выскочил из уборной как ошпаренный.

Мне еще не раз приходилось встречаться с подобными потенциально опасными для человека существами, правда, не в столь критических ситуациях, но каждый раз я испытывал мистический страх перед ними, как перед пришельцами из других миров, обладающими сверхчеловеческой мудростью и силой.

Разумеется, мне и на ум не приходил библейский завет поражать змея в голову. Но ведь и он, слава тебе Господи, по сию пору не жалил меня в пятку.

На Волге, в деревне Новое Кушниково, где мы живем уже 24-й год, рядом с нами живут черные гадюки, в буквальном смысле рядом. Их можно встретить на огороде, в саду, на тропинке, рядом с баней. Причем змея, видя, что ты идешь, не поспешит уступить дорогу, а может и вообще не сойти с неё. Поэтому жители деревни стараются выкашивать траву не только на своем участке, но и на улице и проделывают эту трудоемкую работу 3 – 4 раза за сезон: периодически то здесь, то там слышится визг электро- и бензокос. Раньше косили ручными косами – поди помаши полгектара вручную. Но несмотря на меры предосторожности, не было, пожалуй, сезона, чтобы гадюка кого-нибудь не ужалила, если не в нашей деревне, то в соседней. К несчастью, были и смертельные случаи.

А были и курьезные. Как-то раз житель нашего села Миша, по прозвищу Колдун (лично я никаких качеств, оправдывающих эту кличку, за ним не замечал, зато знал много других, не менее выдающихся), в чрезвычайно веселом настроении (а каким может быть настроение у позитивного человека после "литры выпитой"?) поймал в лесу гадюку и, приняв ее за ужа, решил провести над ней научный эксперимент, а именно: пытался погасить о ее нос сигарету и таким образом убедиться, действительно ли змеи относятся к разряду хладнокровных. А эта дура, будучи не в курсе его высоких целей и благих намерений, возьми и цапни его за палец, чем сорвала уникальный научный эксперимент, а отчаянного зоолога-экспериментатора уложила в больницу. Недаром сказано: наука требует жертв, тем более когда подопытные экспонаты ведут себя так, мягко говоря, не по-научному. Надо сказать, что Миша вообще был пытливым и любознательным человеком, любил природу и домашних животных, меткое слово и всякие небылицы, афоризмы и песни Высоцкого – одним словом, романтик. Вы спросите: а почему тогда – колдун? Что вам на это ответить? Ну не было в лексиконе односельчан слова "романтик". На Руси испокон веков повелось: чуть – необычный человек, не похожий на других, так сразу и колдун. Ладно хоть не сжигали на костре. А в других культурах колдунов полагалось сжигать, от греха подальше. Кто его знает: колдун он или не колдун? – на нем ведь не написано. А так: сожгли – и спи спокойно. Так что Мише еще сильно повезло.

В Мишиной коллекции есть еще один не менее драматичный, а может быть, даже и мистический и поэтому заслуживающий особого внимания случай. Он сам мне рассказывал. Такой уж он непростой человек – одним словом, романтик. Он шел по лесу домой с грибным коробом за спиной, как всегда, в веселом расположении духа – наверно, грибов много набрал, – что-то безмятежно напевая. Вдруг о дюралевый короб что-то – бац! Миша оглянулся и видит: на него ощерилась черная гадюка и… шипит… Но действий никаких не предпринимает. Странно, думает Миша: агрессия есть, а действий нет? Ладно, думает, пойду потихоньку своей дорогой. Ну и пошел, с Божьей помощью… Через некоторое время опять – бац! Мишу охватил, скажем прямо, мистический ужас, и он бросился бежать, осеняя себя крестным знамением. Он бежит, а она, бестия, за ним… Так и гнала до самой деревни.