Наши криками и жестами перераспределяли босых и перепуганных горожан с места на место. Движение это сопровождалось поворотами Яновых с самострелами. И неприятно кольнуло мою память, вызвав там ассоциацию с гестаповцами, что окружили деревню и сейчас начнут искать партизан или связных. Но совершенно внезапно память, уж не знаю, моя, Всеславова или обе сразу, лягнулась в ответ. Наши отряды тоже занимали города, походив по долинам и по взгорьям. И очень вряд ли шли первым делом в библиотеку, храм или краеведческий музей. Но в фильмах и образах моей молодости про конвои и оцепление ничего не было. Там народ встречал советских солдат с цветами. Про заградотряды и прочие ужасы и бесчинства стали говорить и показывать гораздо позднее. Зато как…

Всеславу моя задумчивость была малопонятна. Он цепко, как стрелок, осматривал крытые и открытые галереи крепостной стены. Внимательно, как торговец и строитель – остатки причалов. Задумчиво – гомонящих горожан, что, кажется, начинали понемногу успокаиваться, поняв, что сейчас и, возможно, даже сегодня больше никого громом и молниями убивать никто не собирается. Потому что он как-то удивительно быстро ощутил себя хозяином и этого места, и этих людей. И принял ответственность. И мучаться-метаться Родей Раскольниковым ему было незачем и некогда. Он с самого детства совершенно точно знал, что он право имеет.

Шум поднялся внезапно, от небольшой группки людей, одетых дороже и богаче прочих. Самый дородный и мордатый из них орал неожиданно высоким хрипловатым тенорком что-то про «невместно» и «да как вы смеете». Глядя на мечи нетопырей рядом с ним было предельно ясно, что они готовы по первому слову десятника, сотника, воеводы или батюшки-князя этот звонкий репродуктор обесточить. Или даже динамик ему от остального корпуса отмахнуть одним ударом.

– Кто таков? – повысил голос Всеслав, привлекая внимание.

– Я старшина торговой стражи! Меня в этом городе знает каждый! Мой род древний и уважаемый, и стягивать сапоги, как последний босяк, я не стану!

Верещал он на странной смеси плохого русского, вагрского, датского и германского, но смысл был понятен и так.

– Немил, мне нужна его левая нога, – тем самым голосом, от которого, кажется, и ветер замирал, проговорил князь.

Вряд ли многие из местных поняли, что произошло. Даже из тех, кто стоял рядом. Что-то свистнуло, и возмущённые крики мордатого оборвались, а сам он упал. И захлопал ртом, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Глядя на лежавшую рядом левую ногу, отрубленную под коленом. И на то, как ритмично, часто, с плеском выстреливали на зелёную траву алые струи из культи.

– Босая, – закончил тем же тоном просьбу Чародей.

Нетопырь провёл мечом, с которого неуловимым движением стряхнул предварительно красные капли, по расшитому голенищу, вспоров его так, что ногу даже не тронул. И тем же мечом повернул её так, чтобы ступня оказалась видна великому князю. Который сильнее сжал зубы, увидев на ней знакомое старое клеймо в форме свернувшейся змеи.

– Жгут. Проследи, чтобы он не забыл ничего рассказать, Рысь, – теперь в тоне его чувствовалась ярость.

– Сделаю, княже, – кивнул Гнат и сделал пару жестов левой ладонью. В правой у него был меч.

Боль дошла до мордатого только сейчас, и он завизжал свиньёй на бойне. Склонившийся уже над ним ратник коротко ударил сперва под бороду, оборвав крик, и тут же в живот, перебив и дыхание. Продолжавшего хлопать беззвучно ртом старшину торговой дружины с умело и быстро наложенным жгутом утащили за шиворот к мосту двое руян. Предварительно дождавшись кивка от Немила. Которому перед этим кивнул Рысь.

Через некоторое время, когда народ только, вроде, чуть подуспокоился, в лесу на севере что-то громыхнуло. Учитывая то, что порох и динамит на ближайшие несколько десятков тысяч километров были только у нас, вопросов вроде «кто стрелял?!» не возникло. Возникли другие. Но их почти моментально снял Гнат, снова крикнув соколом. Прослушав внимательно ответ, будто и впрямь понимал по-птичьи, кивнул успокаивающе князю и подошёл ближе, сопровождаемый вытаращенными сверх всякой меры глазами жителей.

– Ладно всё, княже, наши все живы, – начал он с расстояния в пару-тройку шагов. И чуть громче, чем следовало бы. В спину ему очень внимательно смотрели шведские и руянские воины. И горожане, но те – с ужасом.

– Никак и впрямь соколиный освоил? – спросил с улыбкой Всеслав. Но так, чтобы кроме воеводы никто не услышал.

– Да где уж мне, тёмному, – вернул улыбку Гнат. – Еле-еле сокола от иволги да сойки отличаю.

Если я правильно понимал логику распределения людей, ратники рассаживали их по, грубо говоря, местам проживания. Те, кто жил в кузнечной слободе, сидели отдельно от рыбаков, торговцев и пивоваров. И это было вполне разумно, потому что почти сразу после рассадки, наши узнавали, сколько человек не хватало в той или иной группе. Собирали словесные портреты-описания и передавали поисковым группам. Глядя на ногу, оставшуюся от звонкого тенора, которую убирать никто не собирался, запираться и молчать никто как-то не надумал. Наоборот, вываливали на Гнатовых всё: подозрения, предположения и давние обиды на соседей. Тех, кто не сидел рядом босиком. К вечеру люди, объединённые таким стрессом, уже чувствовали себя семьёй, прошедшей вместе суровое испытание. И нашим помогали деятельно и, кажется, вполне искренне, от души. И, поскольку Стокгольма в этом времени пока не было, синдром этот вполне можно было назвать Шлезвигским. Но я был врачом другой специализации, а Всеславу было вовсе не до придумывания названий всякой ерунде.

– Слушай меня, люд честной. Благодарю я вас за подмогу посильную, да за то, что упорствовать не стали в заблуждениях, какими смущал вас вор и лжец Рудольф с убийцей и лиходеем Гаспаром, что обманом и кривдой сидел здесь викарием!

Чародей говорил, а люди внимали. Именно так: не слушали, не прислушивались, не пропускали мимо ушей, а чутко и тревожно внимали, ловя каждое слово великого князя или толмачей, что с некоторой задержкой переводили речь на три наиболее распространённых здесь наречия.

Всеслав думал было свалить происки лихозубов на всех католиков сразу, и пусть разгребают потом, как сами захотят. Но увидел, как истово крестятся не только взрослые, но и дети. И решил не ломать им оставшийся мир. Да и сколько там его оставалось? Владетель здешних земель, Рудольф Хольстен и викарий Гаспар оказались злодеями и душегубами! Один продавал в далёкие земли людей, живых детей и девушек! А второй творил такое, что его яркая и запоминающаяся кончина, воспоминания о которой вгоняли в крупную дрожь каждого, не казалась уже такой жестокой.

Найденные в их покоях вещи, записи и другие, так скажем, доказательства сперва изучили князья и короли, с совершенно одинаковыми отвращением и яростью. Разве что Свен скрипел зубами сильнее остальных. Потому что вся эта мерзость творилась на его земле, за его спиной, да ещё и за его же деньги. А после выдали народу. Который не хотел верить до последнего. Но уж больно убедительными были находки…

– Великий король Дании Свен Эстридсон не позволит мне солгать и поддержит. Место это, город, зе́мли и во́ды, передаёт он мне во владение. До той поры, пока кто-то из нас не нарушит данного нами слова. И видоками в том будут ярл Швеции Хаген Тысяча Черепов и князь Руяна-острова Крут Гривенич, – продолжал неспешно Всеслав.

Народ смотрел, как легендарные вожди, воины, властители важно кивали, подтверждая слова чужеземного руса-Чародея.

– Вас, люд честной, я освобождаю моей волей великого князя от податей на три зимы, с этого дня начиная. Снимаю запреты на лов рыбы, на сбор хмеля, на выращивание ячменя, что были здесь при Хольстенах. И с этого дня каждый сможет торговать без пошлины. Думаю, уже к осени пойдут здесь лодьи с западных земель в края датские, шведские и дальше, на Русь.

Это известие, кажется, шатнуло мир местным ещё сильнее, чем то, что вытащили из церковных застенков Чародеевы ратники.

– От вас, люди, мне нужно две только вещи. Вера и Правда! То, что лжецов, предателей, изменников и тайных подсылов я не терплю – вы знаете, – и взоры толпы дёрнулись к шибенице-виселице.

Там висел, зацепленный под рёбра крюком, бывший старшина торговой стражи. Почти весь. А рядом замер на колу желтолицый Рудольф. В мехах и бархате. Как живой практически. Лежала там же и обугленная оставшаяся часть от викария.

– Мы со Свеном Эстридсоном обещаем каждому защиту и справедливый суд. А я клянусь честно служить городу теми же Верой и Правдой, каких требую взамен от вас. Честно ли то?

Согласные возгласы, сперва неуверенные, редкие, слились в один восторженный гул.

– Сладим ряд о том, чтоб всё по чести и по закону было. Вот только не хочу я, чтобы память людей здесь и в других странах хранила паскудства прежних хозяев. У нас принято гнилые и хворые веси-поселения выжигать до земли и саму её снимать на локоть.

Очень убедительно сыгранная задумчивость великого князя будто заморозила слушавших. Тех, кто понимал русский. Всеслав, «держа лицо, исполненное думой», дождался, пока озябут вообще все до единого, дослышав толмачей.

– Будут баять потом: «Это тот самый Шлезвиг, где попы́ девок да детей на ремни распускали…» Фу, пакость! Нет уж! Новый у земли владелец, новые на ней порядки – новому быть и имени!

Он будто загорелся, засветился изнутри, найдя решение, единственный возможный выход. И все поверили ему так, словно он и сам в это верил. Тогда, как говорила княжья память, это было в порядке вещей. Ушёл человек в другие края, принял другое прозвание – и будто сбросил все прошлые грехи до единого. А с ними вместе – родителей, родичей и детей. Бывало так и в моём времени. Но не с целыми городами. Хотя…

– Давеча сынок у меня народился! Ох и ладный вышел! Чистая душа, безгрешная. В его честь, в память предков наших и Богов, нарекаю место это: Юрьев—Северный!

Повисла пауза, да такая, что слышно стало, как орёт по загонам да сараям некормленная-недоенная скотина, от геополитики и политики в целом далёкая крайне.

– Любо ли вам то, юрьевцы? – с преувеличенным энтузиазмом, ухарски аж, воскликнул великий князь.

– Любо! – грянул город.

Ну ладно, не прям сразу грянул. Сперва затянули непривычное для местных слово, своротя́ рты в бо́роды, на́ сторону, будто и не от них звук шёл, наши ратники. Совершенно случайно стоявшие так, что пойди что не по плану – пришлось бы город называть в третий раз. Предварительно заселив кем-то ещё. Но не подвели Боги.

– ЛЮБО!!! – они обнимались и плакали. Они благодарили нового князя и всех Богов разом, от самых первых начиная, кого и звать позабыли как. За то, что вечное ласковое Солнце, синее Небо и бродяга- Ветер оставались рядом. Как и родители, и дети, и соседи, и друзья. И, те же Боги видели, плевать всем было на то, как решил Чародей назвать город.