– А вот и просьба главная, – успокоив чуть тон, продолжил Чародей. – К столам нашим не подходить и, оборони Боги, не подбегать. Руками сильно не махать. Княжьих людей, кто порядок беречь взялся, не волновать. У них служба известная: любому, кто зло учинить надумал, помешать. А проверять, со злом человек замахнётся, или в сердцах, им некогда. А вам, люди добрые, человека нового приметить проще будет, чем дружинным, что со мной вместе дома долго не были. Вот в чём просьба моя. Ну так как, поможете ли?

– За правду спасибо, княже, – выдержав долгую паузу, ответил старейшина.– За то, что честь по чести, открыто говоришь. За то, что город хранишь верно, за то, что людей бережёшь, что ратных, что мирных. Подсобит город тебе, Всеслав. Я, Велимир Старый, обещаю то. А со мной – весь люд Полоцкий. По твоему будет.

И дед, который, наверное, самого Рогволда Достославного помнил, склонил голову. А следом за ним – весь город.

Ряды столов появились так же, как на киевском подворье, только Домна в этот раз не свистела, и выносили их не Ждановы, а Третьяковы. И было тех столов не в пример больше. Нет, основной ряд, что установили возле ступеней собора, был невелик, с пято́к всего, хоть и больших. Остальные, выставленные вдоль площадных стен, от «центральной эстрады» отстояли на перестрел ближайшие, а дальние и на все два. И тянулись они вдоль всех главных улиц, накрытые почти одинаково с теми, главными.

На расстоянии вытянутых рук друг от друга стояли полукольцом ратники, но народ смотрел на них без привычных мне по прошлой жизни злобы и осуждения, дескать, важных от неважных охраняют. Здесь каждый понимал, что у них своя работа, ответственная, какую на других не переложить и на которой в любой миг можно с головой проститься. Не накидывались на горожан и вои, подпуская без разговоров поглядеть на высоких гостей. Которые, казалось, почти перестали напряжённо озираться, что в самом начале застолья случалось частенько.

Гости приехали с семьями, показывая, что доверяют Всеславу самое дорогое. Их нельзя, невозможно было подвести. Но и сидеть, отгородившись от города, князь не мог. То самое дикое Средневековье, в каком этот поступок оценили бы не как мудрость, а как признак слабости и трусости, диктовало свои правила. Король, прятавшийся за высокими стенами и спинами рыцарей в железных доспехах, выходя за пределы замка, легко и быстро мог прослыть у народа недостойным называться мужчиной, порочащим память отца и предков, что взяли власть и земли не только по праву рождения с серебряной ложкой во рту, и отстаивали свои границы и жизни своих подданных, стоя или скача в первом ряду, под развевающимся стягом. Да, время не стояло на месте и вносило свои коррективы. Да, я был полностью согласен с Рысью и со Ставром, что сорвали вчера глотки, отговаривая князя, умоляя избежать ненужной опасности. Но и Всеслава я тоже понимал. Сам был так воспитан и сыновьям своим говорил то же самое: «один раз поддашься страху или слабости – пиши пропало». Чародей же рассчитывал написать совершенно другое.

Яновых на крышах было много, даже видимых. Сколько их скрывалось в тени и за окнами, знали только он сам да воевода. Гнатовы стояли в оцеплении, деля его с зарубежными коллегами. Хотя какие они теперь зарубежные? Границы-то одни на всех. Но то, что в полукольце плечо к плечу были оружные воины в разных доспехах, лишь добавляло мероприятию статуса. Рысь, быстрее Ставра поняв, что переубедить старого друга не выйдет, собрал знакомых по встрече во Владимире-Волынском и по празднованию Ромкиной свадьбы, они полночи гоняли своих и лазили по площади. Утром Гнат хмуро сообщил, что, пусть времени на слаживание и было недопустимо мало, но каждый из охраны знал своё место, друг друга и поставленную задачу. Одну на всех. Сберечь подопечных.

Разговоры «в президиуме», не клеившиеся было сперва, набирали обороты. Перезнакомились все ещё в княжьем тереме, где некоторые гостили уже вторую неделю, поэтому проблем с этим не было. То и дело поднимались руки, украшенные обручьями и дорогими, статусными перстнями, и указывали на крайне удачно расположенную на противоположной стороне «стенгазету». Предметно говорили, не то, что в моём времени: «выразили согласие, проявили сдержанное опасение, обещали обдумать» и прочие дипломатические фразы, от конкретики далёкие. Здесь, в том самом дремучем Средневековье, в этом плане было гораздо честнее. Вот уже хохотали над какой-то шуткой Ясинь-хана Шоломон, югославы и болгарин. Болеслав с Вратиславом, лях и чех, как в древних сказаниях, соглашались со Свеном Ульфсоном, королём Дании, что устье Эльбы – идеальное место для торговли и размещения ударных флотилий. И даже Анна, королева Франции, была с ними в этом вполне заодно. Да, окажись здесь Генрих Четвёртый, он бы здорово удивился тому, как владыки дальних стран и держав разбирали, пусть пока сугубо гипотетически, Германскую Римскую империю. Но, с другой стороны, сгонять народы с родных земель и насильно заставлять верить в нового Бога не мы первые начали. Удержать власть по-прежнему можно было только силой. А сила сейчас была здесь, за этим столом.

Ближе к ступеням, слева от длинного стола «президиума» играли дети. Им, сыновьям, дочерям и внучатам мировых лидеров, лица которых светлели при взгляде на сосредоточенно копошившихся в песке или игравших в ратников малышей, было на судьбы мира плевать совершенно. А вот то, что у каждого оказалось по целому набору солдатиков, невиданных в их краях, было гораздо интереснее. И то, как менялись ребята деревянными фигурками, насовсем или «на поиграть», помогало их отцам и дедам быстрее принимать верные решения. Там же, на принесённой Домной подушечке, сидела на ступени Софии и Леся, бывшая древлянская сирота, а ныне – княжна Полоцкая. Смутившись от излишне оценивающих, как на кобылу на торгу, взглядов королей и князей, она попросила у Всеслава разрешения побыть с детишками. Он бы и сам, кажется, с бо́льшим удовольствием поиграл в деревянных ратников, чем в настоящих. Но об этом, кроме меня, никто не знал и не догадывался.

Сытый и довольный Полоцкий люд гулял вдоль цепочки ратников спокойно и плавно, не делая резких движений и не отвлекая вождей от дел государственных, как и было условлено. И даже старался особенно не пялиться на высоких гостей, о каких не каждый и слышал-то. В одном углу площади играли негромко наши скоморохи, под самой стенгазетой выводили что-то протяжное и лиричное мадьяры, слева же стояла узнаваемая повозка, где снова давали представление, как фигурка в сером плаще и с двумя мечами колотила по железной шапке другую, с черным орлом на жёлтом поле щита. Оттуда то и дело доносились взрывы хохота и одобрительные возгласы.

Если чуть вольно трактовать ситуацию, то было немного похоже на деревенский праздник, где вся улица выносила столы и угощалась, вместе пели и плясали. На моей памяти такое случалось часто и в послевоенной Москве. Это гораздо позже стало нормальным не знать в лицо и по имени-отчеству соседей не то, что по дому, а даже по подъезду и лестничной клетке. Прав был классик, квартирный вопрос людей только испортил.

Эта неожиданная мысль, пришедшая в голову из моей памяти, привлекла внимание Всеслава. И он удивился, узнав кто именно озвучил её в той книге, до которой ещё почти девятьсот лет. И насторожился. Таких персонажей в этом времени поминать избегали. Суеверное дикое Средневековье жило по своим, простым и честным правилам.

Вдоль цепочки охраны шла неторопливо баба с двумя малышами. Она что-то умильно и негромко говорила им, то одному, то другому, шагавшим важно и степенно, явно бравшим пример с других взрослых. У одного из них в руке была диковинная фигурка ратника, большого, с нашего воеводу или сотника размером. Которых пока продавать не спешили, в точном соответствии с Глебовым бизнес-планом. Поэтому у игравших за спинами воинов ребят она вызвала живейший интерес. Они загомонили на разных языках, непонятно как понимая друг друга, стали показывать пальцами. И малыш, видимо, решив тоже поиграть с ними вместе, выдернул руку из ладони матери.

– Павлушка, стой!– испуганно крикнула та.

А для меня и Чародея будто время остановилось. Потому что обе наших памяти справились ещё быстрее, чем обычно, с оценкой и анализом ситуации.

Куколь-капюшон на голове, скрывающий лицо. Странная походка. Кривые ноги.

Пальцы! Пальцы, что держат фигурку!

Это не малыш, это карлик!

И он бежит к нашим детям!

Глава 6. Песни и пляски

Об этом тоже гораздо дольше было рассказывать Гнату со Ставром, пото́м, после, когда дошли у них руки до обстоятельных разговоров со всеми участниками событий. Перед самым допросом задержанных. А тогда, во вставшем на ручник времени, единственным, кто двигался с нормальной скоростью, был Чародей – остальные еле ворочались, как осы в меду, опасные, но недопустимо медленные. Хотя это, конечно, было совсем не так.

«Мальчик Павлик, убежавший поиграть от мамы», кривоногий лилипут в капюшоне, семеня в сторону плавно, смертельно плавно выпускавших из рукавов швырковые ножи телохранителей, развёл в стороны короткие ручки с не по-детски толстыми и кривыми пальцами. Вместе с фигуркой ратника, что, разойдясь надвое, блеснула лезвиями ножей. Которые еле заметно прошлись по пальцам и кистям воев-охранников. И те разом вытянулись в струну, начав падать наземь. Мёртвыми. Я картину действия этого же точно яда запомнил очень отчётливо, навсегда.

Тело княжье в это время делало второй толчок от стола. Точнее, нет, от стола – первый. Предыдущий был от родной землицы Полоцкой, от Софийской площади, что будто сами в ноги ударили, вскидывая на стол богатый. Левая рука махнула, на излёте уже зацепив чуть спинку княгининого кресла, самым краем заметив, как принял и удержал неожиданно быстро сорвавшуюся с места мебель вместе с распахнувшей для крика рот женой верный Вар. Правая рука в это время подхватила первое, попавшееся под руку. Кубок. Золотой. Богатый.

Гости, отдавая должное хозяйским кухне и винной карте, с удовольствием дегустировали лафитичками настойки, тинктуры, как звали их в других краях. Ясно, что не с ковшей-братин, не из вёдер такое пить, народ-то собрался – приличнее не придумаешь. Но перед некоторыми стояли вот такие пережитки старины. Для того, чтоб напоминать о далёком доме и подчёркивать высокий статус гостя. Но на этот раз пошлая роскошь пережитков гнилого царского режима пришлась как нельзя более кстати.

Где-то на самом краю чьей-то из наших памятей, Всеславовой, наверное, молясь всем Богам сразу, чтоб не подсунули под опорную ногу ничего скользкого, тело княжье оттолкнулось мощно и сорвалось в невозможный полёт. А с правой руки слетел кубок.

Слитный звук двух стрел, пробивших спинку падавшего княжьего кресла, показался низким и долгим, как в замедленной перемотке. Щелчки тетив луков и самострелов, обычно звонкие и резкие, тоже звучали какими-то гудевшими контрабасными струнами. Но летевший над землёй Всеслав видел только падавшего лицом вперёд сынка. Не успевавшего выставить ручки перед собой. И самым краем глаза – то, как смял капюшон убийцы тяжёлый золотой кубок, сметая короткое кривоногое туловище, как кеглю в том самом боулинге. Только подмётки сапог мелькнули. С лезвиями на носках и пятках. Но об этом память сообщила гораздо позже, когда ей помогли профессиональные вопросы злых до невозможности старшин нетопырей.

Всеслав прижимал к груди левой рукой Рогволда, пойманного у самой земли, говоря какие-то глупости перехваченным горлом. В то время как я правой рукой ощупывал одежду и тело малыша, осматривал лицо и ладошки в поисках мельчайшего пореза, крохотной иголочки, какими так ловко плевались лихозубы. Но ничего не находил. И радость от того, что Волька кривил губы, сучил ногами, вырываясь и капризничая, была такой, что едва слёзы не выбивала.

Со следующим ударом сердца звуки и изображение будто бросились догонять упущенное время. Подлетели с одинаково белыми лицами и глазами Дара и Леся, не решаясь тронуть плачущего сына и братика. Шлёпались на доски настила кресла гостей, шипела вынимаемая из ножен сталь, щелкали редко, но наверняка результативно, тетивы.

– Опусти щиты, дай пройти! – ударил в спину рёв трёх гло́ток. С северным акцентом.

– Жив-здоров, милые, хорошо всё. Успокойте и сами успокойтесь, – князь передавал хныкавшего сына жене и дочери, чуя, всем телом и всей душой, обеими душами, ощущая, что вот прямо сейчас начнёт убивать. Судя по лицам Леси и даже Дарёны, это было заметно снаружи. И страшно.

За спиной стояли трое викингов и орали охране, чтоб их пропустили. По их стойкам и тому, как жадно покачивались у них в руках мечи и секиры, от того, чтоб начать прорубаться навстречу неведомому врагу сквозь своих, королей не отделяло уже практически ничего. Откуда взялись здоровенные, в полтора роста, щиты и чёртова уйма нетопырей с мечами на изготовку, размышлять было некогда.

– Живьём брать короткожопых! – рык Чародея, не похожий не то, что на людской, а даже и на медвежий, заставил северян оглянуться. И на всех трёх лицах, перекошенных боевой яростью, проступило определённое опасение.

– Щит! – рявкнул Всеслав и взял короткий разбег.

Гнатовы не подвели. Один из щитов стал опускаться, но не успел, князь вскочил на него с маху, и четвёрка крепких парней подняла всю конструкцию на плечи плавным движением, будто так и было задумано.

Глаза Чародеевы, прищуренные не то, что недобро, а откровенно зло, обежали площадь вмиг. Увидев сразу всё, как не смог бы, наверное, никто с одной душой в теле.

Билась, воя и шипя, растянутая на четырёх арканах баба, фальшивая мать поддельных детей. В плечах и коленях её дёргались оперения стрел, судя по чёрным хвостовикам – от Яновых гостинцы. Пятился, прижавшись к земле загнанной крысой или жирным пауком, от высоких щитов второй «малыш». Тоже шипя и плюясь из трубки иглами. За его спиной из-за перевёрнутого стола выбрался какой-то растерянный сутулый мужичонка, державший руки за спиной так, будто вся эта суета напугала его и вовсе непоправимо. С лицом, вполне похожим на обделавшегося на людях. Карлик мазнул по нему злым взглядом, но отравленных иголок решил не тратить, продолжая отступать. Что-то в волосах, будто из пакли накрученных, того, с растерянной дурацкой мордой, показалось мне знакомым.

– Роже, он ядовитый! – выкрикнул Всеслав. Опять понявший образы из двух памятей быстрее меня.

Барон, сохраняя, видимо, по инерции, выражение перепуганного дебила, вытянул из-за спины сидение от лавки, доску, какую в моём времени назвали бы «пятидесяткой». И с размаху, гул которого, кажется, слышался даже здесь, врезал по горбу карлика, что подпустил француза слишком близко. А потом той же доской отсалютовал нам, правда, с кислым лицом. Видимо, опять сколько-то денег Алиске проспорил. Ничему жизнь не учит.

– А ну замерли все! – проревел Чародей сорванным голосом. Будто заморозив площадь, всю, до последнего человека.

– Всех вас, мрази, вижу! Каждого достану! Умирать до-о-лго будете.

Вышло ещё страшнее, чем хотелось. Кажется, даже один из нетопырей, державших щит на плечах, переступил с ноги на ногу и задрал голову на князя.

– Нет надо мной воли вашей на моей земле, и не будет никогда! А за то, что посмели на святое покуситься, на детей, теперь любая земля под вашими ногами гореть будет! И змеи те, что на ступнях у вас, вас же жалить смертным ядом начнут! Прямо сейчас!

Последняя фраза, прозвучавшая выстрелом или громким щелчком кнута, качнула толпу, вместе с ладонями князя, что взмыли вверх и в стороны, с согнутыми наподобие когтей пальцами. И вслед за ней хлопнули одновременно тетивы.

– Есть! Готов! Взяли! Лежать, паскуда! – донеслось из людского моря с разных сторон.

Гипноза, вложенного в наговорные слова Всеслава, наверное, хватило бы на то, чтоб заставить весь город плясать вприсядку. На то, чтоб запугать невидимых в толпе лихозубовых слуг, заставить дёрнуться или даже подпрыгнуть, хватило с запасом. Их уже тянули из толпы, не особенно оберегая от пинков и ударов разъярённых горожан, Гнатовы.

– И тебя, тварь, вижу! – дожимал Чародей. – Трёх братьев твоих выпотрошил и соломой набил, и тебя набью! Компостерами станете!

Эту фразу Всеслава явно не понял никто, кроме меня, её и подсказавшего нечаянно. Но то было только на руку – от всего, что случилось на площади за эти несколько минут, и без того за версту тянуло колдовством, так что неведомые слова из уст великого князя были только кстати.

– Доберусь с дружиною в земли ваши, напущу в ваши логова грому-пламени, утоплю паскуд в быстрой Ставр-реке, а кого не примет вода текучая – загоню на холм, где сосновый лес, пусть потешится Перун-батюшка, пусть помечет в вас белы молнии! Всем рты раскрыть и на соседа глянуть!

Слова, вылетевшие без паузы после напевного речитатива, сработали поразительно. Тысячи людей, как заговорённые, разинули рты и уставились друг на друга. «Почему – «как»? Даже обидно», – с юмором отозвался внутри Всеслав, «Чародеи мы или где?». И в это время в толпе завизжала истошно баба.

Народ, только что поголовно игравший в «залети, воро́на», от этого будто очнулся и ринулся в стороны, прочь. Между князем и источником звука сама собой образовалась просека, в конце которой трепыхалась, прижатая к вражьей груди сгибом локтя за шею, молодая девка. Положение руки чуть заметно изменилось, локоть сменил еле уловимо угол – и визг оборвался. Она только рот разевала по-рыбьи, пытаясь хоть чуть воздуха поймать.

– Отпусти её! – ну, мало ли, вдруг поможет?

– Зачем мне это? – в шипящем голосе не было интереса. Была какая-то издёвка. Не помогло.

– Освободишь её – не убью тебя. Отпущу с подворья, – Всеслав притопнул по щиту, и тот опустился. До кошмарного убийцы, древнего страха и ужаса, было шагов со́рок. И князь пошёл. Не опуская правой руки, что удерживала стрелы на тетивах Яновых и Гнатовых. Много стрел.

– Ты хитёр, рус. Архимаг говорил так. Ты убил два ворлок и один прист. Я – магистр Великого Ордена, самой старой форс, сила и мощь в мире! Я убью тебя! – казалось, шипел и свистел не сам этот косноязычный, с глазами, смотреть в которые не хотелось совершенно. Было похоже, будто что-то совсем чуждое говорило им, как чревовещатели франков – своими наладонными куклами.