Тех, кто стоял на льду напротив, было больше. Но ненамного. Они быстро закончились. Лошадки их, навьюченные их же барахлом, дождались, пока сани пройдут вперёд, по алым и тёмно-красным подмерзавшим пятнам, и потруси́ли понуро следом.

За третьим поворотом встречавших было больше. За пятым – ещё больше.

Влас, с левой рукой, примотанной верёвками к боку, чтоб не мешала в бою, болтаясь плетью, проорал:

– Соберитесь уже все, сколько вас там есть, до самого Турова, да сдохните разом, собаки вы трусливые! Спешим мы волею великого князя Всеслава Чародея в Киев, недосуг нам вас, гнид, по всей реке по очереди ловить!

– Западные короли, а за ними и император с папой идут следом за вами, чтоб князю твоему холку намять! Верни, что взял, вор! – прозвучало в ответ.

– Иди да возьми, подстилка римская! Только дураков, что нагнал с собой на убой, по домам распусти. Об них только мечи тупить. А коли вас, трепачей, слушать перестанут – живы останутся! – отозвался Влас.

И тут на стоявшее напротив войско, готовое к бою, густо посыпались стрелы с берегов. Используя замешательство противника, нетопыри завыли в шесть глоток и кинулись вперёд, отдавая на бегу команды союзникам-древлянам. Вот там-то, при сборе трофеев, с Судом и его людьми и познакомились. И всё, с нападавших снятое, им отдали. Всё равно класть некуда было уже, и коней набрали – того и гляди лёд на Припяти провалится.

У него было шесть сынов и четыре брата. Тела братьев увезли по домам хмурые родичи, а сыны, что остались живыми, пришли принимать смерть вместе с отцом. Там, где река сворачивала к югу, подтянулись свежие отряды древлян, что отсекли обескровленный караван от псов, наскакивавших время от времени сзади. Тыл уходившим к Киеву прикрывали Судовы бойцы. Умирая один за другим.

Гнат, Вар и Немой смотрели на светловолосого вождя во все глаза. Он похоронил сыновей и братьев. Он дорого́й ценой позволил второму малому отряду вернуться домой. Не его вина в том, что из полудюжины остался в живых лишь Гвор, который все дольше и дольше переводил дыхание между фразами. Даже с учётом того, что снадобья давно подействовали, а рядом с ним сидела Дарёна, положив ладони на перебинтованные голову и грудь воина. Суд доставил в Киев три тела и трёх живых. И последний выживший смотрел на него сейчас с искренней благодарностью, называя другом. И всё равно он был готов умереть сам и принести в жертву будущему призрачному миру между его племенем и Русью последних живых детей, первенца и последыша.

Всеслав кивнул жене, и она запела. Гвор закрыл глаза и замолчал, прервавшись на полуслове. Рассказ его уже начинал повторяться, он путался и сбивался, снова и снова говоря о том, что без Суда и его воинов караван не добрался бы не то, что до Киева, они и к Днепру бы не вышли, под Туровым бы полегли.

– За мной. Все, – отрывисто приказал Чародей, когда жена убрала ладони от спавшего героя.

– Рысь, собери дедо́в. Янко, верни гостям пояса их. Пошли со мной, Суд. Говорить будем о том, как жить дальше, а не помирать. Сына старшего, возьми, коли хочешь, а мало́го отправь погулять. Дарён, приглядишь за ним? – раздавать команды князь начал сразу на крыльце лазарета и всем подряд. Отвечали по старшинству.

– Пойдём, Гут, со мной. Я – великая княгиня Дара, покажу тебе дом и диковины наши. Светильники тебе приглянулись, видно? – голос жены звучал так ласково, что за ней и старшие бы пошли, пожалуй. Белоголовый малец вскинул жадно глаза на отца. Тот молча кивнул. Дарёна взяла сына чужеземного вождя за руку, как своего, и повела, рассказывая что-то, чуть склонясь влево. По лицу Суда понятно не было, но, кажется, вслед младшему он посмотрел, прощаясь навсегда.

– Буривой со Ставром на месте давно, отец Иван прискакал, пока мы у Гвора сидели, – доложил Гнат.

Немой вручил старшинские пояса с ножами вождю и его старшему сыну. И изорванное их земляками лицо его не кривилось, не дрожало и не скалилось. Кажется, он и впрямь понял и принял княжью волю.

В привычном месте сбора «Ставки» Гнат по кивку Всеслава рассказал старикам услышанное от Гвора. Ставр предсказуемо задавал вопросы, довольно много, причём часть из них, кажется, не имела отношения ни к маршруту, ни к сражениям на нём. Подключились и волхв с патриархом. Вождь и его сын сперва смотрели на отца Ивана недоверчиво, потом с удивлением, а потом с опасливым восторгом, когда пару выводов из услышанного, касавшегося его коллег, носивших кресты, он сделал громко, искренне и в выражениях не стесняясь ничуть.

– Истину глаголешь, – вполне удовлетворённо кивнул Буривой. Ставр энергично потряс головой из своего дупла на груди Гарасима.

– Что думаешь, княже? Так спускать им нельзя никак, – повернулся волхв зрячим глазом, чуть склонив голову по-птичьи, став похожим на старого ворона.

– У древних римлян был обычай, други, – начал неторопливо Чародей. И на этот раз голос его на скрип дерева похож не был. В нём снова слышались будто далёкие завывания вьюги, гул пожаров, скорбный плач вдов и сирот. – Звался он «децимация», на их языке «децимус» – десятый. Суть была в том, что если в войске кто-то бежит от битвы, если противится приказам старшин, или если стяг на поле бранном оставит – каждого десятого воина казнили. Свои же десятки. Своими руками. Говорят, не так часто обычай этот применяли. Но память о нём очень долго в воинах жила.

Все смотрели на князя не отводя глаз, даже не моргая. Суд со Стебом перестали дышать.

– Помнишь ли, Рысь, когда отправлял я твоих со Ставровыми первый отряд по Днепру вверх встречать? И велел тогда, чтоб любого встречного, кого живьём взять не выйдет, стрела догнала, будь тот встречный хоть бабой, хоть дитём? – смертный голос промораживал до дрожи.

– Помню, княже, – глухо отозвался воевода, у которого под бородой двинулись желваки.

– Кого встретили твои? – Чародей не смотрел на друга. Рассказ предназначался больше для гостей с запада и отца Ивана, который пару раз пробовал завести душеспасительные беседы насчёт того княжьего приказа.

– Четырёх патлатых мужиков с бритыми харями, в бабском барахле, и двух карл, коротышек кривоногих, что со спины от мальчонки и в упор не отличишь, – ответил Рысь. И дополнил: – С оружием, с отравой, какой не то, что колодцы – реки травить. У мелких самострелы были такие, что и на медведя идти не зазорно: наконечники с ладонь, острые, как щучьи зубы, да тоже дрянью какой-то обмазаны…

– И, случись тем бритым или карлам до хозяев своих добраться живыми, тут бы через пару седмиц горело всё и плач стоял. Им там твёрдо знать надо, куда богатства их утекли, чтоб обложить плотно, да забрать назад, с прибытком. Но не вышло у негодяев. Не выйдет и нынче, – глаза Чародея пробежали по карте, и он кивнул, будто окончательно принимая и утверждая какое-то решение. Или несколько решений.

– Рысь, – и друг аж из-за стола вскочил. Словно знал, что приказ нужно будет выполнить скорее обычного, и что воля княжья будет непростой.

– Десяток твоих отправь на Волынь. С той земли народец пришёл, что убил моих людей. Надо вызнать доподлинно, кто и какими словами направил их к Припяти. А чтоб два раза не ходили – пусть Ярополка, что сидит во Владимире Волынском с племянниками его Рюриком, Володарём да Васильком удавят.

– Как удавят? – хором переспросили отец Иван и Буривой. И голоса их звучали растерянно.

– Как паскуд последних, что сидят на западном рубеже земли русской, а вместо того, чтоб рубеж тот хранить и оберегать, пропускают мразей всяких. Да ещё говорить им разрешают, да позволяют, чтоб люд русский их слушал. Нет уж! Ростислава греки в Тмутаракани отравили, а сыновей его выгнали назад к нам. Вот пусть и семя его смуту да раздор не растит на моей земле. Набрались там, у ромеев, повадок разных, как чужими руками жар из огня загребать, а умишка не нажили пока. Вот и не надо, чтоб нажили. И то, что от старого, пусть и пресёкшегося рода, идут они, от старшего сына Ярославова, мне всё равно.

– А как же святое право лествичное, предками заповеданное?! – воскликнул волхв. И оглянулся на патриарха, будто в поисках поддержки.

– А никак, Буривой. Никак. В грамотах тех, что Ярославичи сами подписали, да от имени братьев и сынов своих, сказано про то. Великий князь решает, кто в чьей вотчине сидеть станет. Его это право, его крест, ему и ответ за то держать. Хватит по старшинству править да в каждом городе свои порядки устанавливать. Не с того северяне Родину нашу страной городов звали, что в каждом друг на дружку мечи да стрелы вострили. А с того, что, приди беда, от каждого города рать собиралась да единой силой беду ту отводила. Так правильно, так ладно, и так будет. А что у кого-то седины в бороде больше, или мозоль на заднице твёрже – так не в этом сила и правда княжья. Много уж раз видано, что с возрастом ум не приходит. Просто вместо молодого дурня старый оказывается, да как бы не хуже молодого. Вон, Святослав старше Всеволода, а крутит младший старшим. А помри, к примеру, Изяслав и я, и зуб точить на него станет. Нет уж, хватит. Пусть все на меня зубы точат, а сами промеж собой мирно живут. Я привычный, мне не страшно, – то, как улыбнулся Чародей, совершенно точно показывало, что ему не страшно. Зато жутко до озноба стало вдруг всем, кто сидел за столом. И Ставру с Гарасимом, что стояли рядом.

– Дальше, – продолжал, не убирая оскала, Всеслав. – Рысь, как только вернутся наши от половцев, выйдем на запад. К тому времени должен, надеюсь, Корбут с последними возвратиться. А ещё к тому времени друг Суд, – поднял он холодные серо-зелёные глаза, в которых плескалась ярость, – соберёт своих воинов верных, да приведёт их под Городню.

Палец Чародея стукнул в карту, как арбалетный болт, сухо и твёрдо, так, что отец и сын вздрогнули.

– От Двины до Немана живут племена, что приняли волю и власть латгалов, моих добрых друзей. Хочу, чтобы от Немана до Вислы жили те, кто будет чтить вождём тебя, Суд. И не пожалею для этого ни золота, ни сил. А их у меня нынче вдосталь.

Стеб смотрел на шкуру, не понимая явно, о чём шла речь за столом. И ему явно было от этого ещё страшнее, чем остальным. А Всеслав продолжал:

– Те же, кто принять твою волю откажется, те, кто пускал своими землями моих врагов, да сам следом за ними шёл, умышляя людей моих убить и добро моё украсть, жить не будут. Ни на тех землях, ни на каких других.

И снова рык, яростный и тяжёлый, явственно зазвучал в голосе князя.

– Не станет там ни дайновы, ни ятвягов, ни иных. Будут Су́довы люди. Остальных изведу под корень! Моей волей не будет в тех землях родов других, ни мужа, ни жены. Живыми останутся дети до трёх зим от роду, которых примут в свои семьи твои люди, Суд, и воспитают, как своих. Чтобы о тех, кто поднял руку на Русь, кто чужакам дорогу к нам торил, ни следа, ни памяти у народа не осталось! Свободные земли приграничья заселят люди верные, что удара в спину не допустят, и врагу, тайному, явному ли, и шагу ступить не дадут! Так будет!

И ни волхв, ни патриарх ни слова не сказали против воли княжьей, склонив головы. Будто не с человечьими словами соглашались. А на глазах гостя с западных земель показались слёзы. Лицо хранило прежнюю каменную твёрдость, а блеск в уголках глаз выдавал. Не то ужас от услышанного о том, какую судьбу уготовил Чародей-рус его соседям и дальней родне. Не то облегчение от того, что близкую родню и сына младшего он, кажется, всё-таки ещё увидит.