Я с трудом, с противным мерзким хрустом повернул голову и увидел потрясающую по экспрессии и абсурду картину. На обочину с трудом выбрался с заднего дивана Сергий, извлёк из салона запотевшую банку с Осей. И теперь самозабвенно орал на неё так, что каплями она покрылась и снаружи.

– Кто давеча про изуверов говорил, которых хлебом не корми – дай хорошее улучшить?! А сам-то, мать твою, Менгеле недоделанный! Святогора решил нового смастерить?! А если б он за рулём отошёл – ты не подумал, Буратино?!

Я никогда не видел в такой ярости, пожалуй, никого. Вокруг деда плясали всполохи натурального пламени, а то поле, что в машине отстояло от его тела от силы на ладонь, росло на глазах, тоже принимая форму шара. В движущихся на нём узорах стали появляться коричневые, как засохшая кровь, и чёрные кляксы.

– Мы бы тут всей телегой под лесовоз вон влетели – и труба! Прокатились до северной ёлочки! У него же опыта – считанные дни, ты об этом подумал, роза в банке?! – не умолкал дед. – Он же чуть всю Землю наизнанку не вывернул, судя по той Яри, что я почуял, – и Сергий осёкся на полуслове, разом перестав орать.

– Понял теперь, дурень сивый? – спокойно осведомилось у него Древо.

– А как же это?.. – ахнул он, неловко пытаясь выудить одной рукой из нагрудного кармана рубахи свои очки в толстой оправе. Стоявшая на широкой ладони банка с Осиной опасно покачивалась. Из открытой двери выбралась Алиса и едва успела спасти ростки предвечного Древа от падения.

– Ну да, на тоненького прошло, согласен. Но прошло же? Одно к одному сошлось: и девица-краса, и родня обретённая, и наставник старый. Ты, Серый, помнишь, в какую зиму смог окрест меня коло дивное, разноцветное разглядеть? – если я ничего не путал, что речь шла о той самой ауре.

– Такое забудешь, – уселся прямо на короткую пыльную траву рядом со мной Сергий. – семьдесят семь годков прошло, как один, как и в былинах сказано. В ту зиму и увидал.

– А он – сегодня. Да сумел напрямую ко мне мыслью дотянуться, так, что ни единого из вас не потревожил.

– Иди ты! – дед дёрнулся, и очки упали с носа, он едва успел подхватить над самыми камнями. Надо бы нам всем, пожалуй, на травку перебраться. На земельку тоже можно. Где помягче.

– Сам иди. Речь смысленную, ко Древу обращённую, повёл Странник, у которого опыта – с гулькин… эммм… неопытный Странник, в общем. Но это ладно, это бывало, пусть и не так быстро. А он ведь, Серый, Землицу-матушку почуял!

Очки всё-таки выпали из рук старика. Хорошо хоть – на штаны. Надо, кстати, будет ему что-то более актуальное справить – в нейлоновой полосатой рубашке и брюках, пусть и отглаженных, со стрелками, что были заправлены в начищенные кирзовые сапоги, смотрелся он… Не смотрелся он, короче. А прибавить к тому ещё привычку пристально глядеть на банку с растением и разговаривать с ней вслух – жди повышенного внимания в любой гостинице. Санитаров бы не стали сразу звать.

– Могута… – зачарованно прошептал Сергий, и тут же прижал широкую ладонь ко рту.

– Она, брат, самая, – подтвердило Древо. – Ты, Аспид, пока о простом думай, правильно. Портянки там, портки, фельдшера́ из «жёлтого дома». Тебе головку-то напрягать рано пока. Вон опять едва не растёкся мыслию по древу-то. – В Речи его слышалось, кажется, смущение.

Алиска вынырнула из машины, куда сунулась, стоило только деду опасть на обочину и перестать угрожать банке разбитием. Разбиением? Боем стеклотары, короче. В одной руке у неё была полторашка с водой, на второй с выражением крайней заинтересованности на моське подпрыгивал Павлик. Я продолжал сидеть на гравии, впивавшемся в задницу, не обращая ни на ощущения, ни на происходящее в целом, кажется, ни малейшего внимания. Картинка растущих внутрь деревьев была слишком яркой, чтобы отвлечься от неё так быстро.

Лина буквально выдернула бутылку у сестры, намочила невесть откуда взявшийся носовой платок и стала обтирать мне лицо. На платочке были какие-то цветы. Кажется, тоже розовые. Как те лучи, что тянуло ко мне её поле. Только в них, в середине, пробивались заметные синие полосы. Тревога, наверное. На то, что творилось вокруг, я смотрел, как безнадежный завсегдатай сумасшедшего дома – ни эмоций, ни интереса, ни внимания. Даже когда Лина отняла от лица платок, насквозь мокрый и полностью ярко-красный, никакой заинтересованности во мне он не вызвал.

– Это что же выходит, – начал было Сергий, но Ося тут же перебил его:

– То самое, Серый. Вот прямо оно, как есть. За плечом у княжича должен именно такой дядька стоять – ярый да могутный. Так у вас исстари повелось. И он теперь у нас есть. Главное, чтоб перестал в овощ играть, а то долго что-то.

– Да ты никак и вправду из ума выжил, Оська! – воскликнул дед, так и не отняв ладонь от лица. – У него с твоего первого «здрасьте» чуть все мозги не вылетели, а ты третьим порядком сразу?! Да у него шансов, чтоб душа в тулово вернулась, поди, ни единого и нет!

– Не вопи! – «голос» Осины был жесток и твёрд, аж звякал. Вздрогнули на этой фразе все, а Павлик даже скривил нижнюю губу коромыслом, будто собирался зарыдать, но пока откладывал. – И не каркай! В нём душа, вконец ослеп что ли? Ну так надевай свой велосипед на нос и сквозь него посмотри!

Обстановка на обочине была явно жаркая. Сидящий пенсионер орал на банку. Бледные Алиса и Энджи возились вокруг меня с ещё какими-то тряпками, потому что маленький душистый чистый платочек улетел дальше от дороги, в траву, сразу – отстирать его шансов не было. Откуда вообще взялся-то он – на велосипедках карманов, вроде, не бывает? Павлик стоял, держась двумя руками за мою левую коленку, между мной и Хранителем, переводя взгляд между всеми участниками дискуссии, будто прислушиваясь. Но без особого успеха – мама и тётя молчали, деда и Ося лаялись непонятно, а в голове у дяди будто кто-то трубку телефонную с аппарата снял и на стол рядом положил. И оттуда доносились только однотонные прерывистые гудки. Хотя вряд ли он так думал – такие телефоны задолго до его рождения разошлись по музеям и помойкам.

– Ярь, Аспид – это, чтоб вам, человечкам, понятнее было, вроде как мужское начало, огненное. Стимул, удар, вспышка. Без него жизни нет. Могута – начало женское, земное: сила, покой, порядок. На их балансе и стоит вся жизнь на Земле, – Древо, кажется, вещало на индивидуальном канале, только для меня. Не прекращая скандалить с Хранителем, выдавая такие перлы, что я б записал. Да некому было.

– Ты посиди чуть, но только не вздумай мне ни паниковать, ни с ума сходить. То, что сумел Ярь обуздать, не дал Землице-то – это качество редкое, богатырское. Удержать – сложно. Про других говорят – удержу не знает. Так вот это не про то, что его удержать нельзя, а про то, что сам он Яри своей не хозяин. Ты – хозяин, полноценный теперь, да с редким запасом. Если верно посчитал я – того, что ты сберёг-сохранил, на пару таких ударов земных хватило бы, что тут опять рыбки бы плавали, горы ледяные да тюлени всякие.

Речь Осины завораживала. Понимания особенно не прибавляла, но позволяла хоть на чём-то сосредоточиться.

– А что без подготовки я – за то прости. Чую, мало времени у нас. Хороводят «чёрные» последнюю сотню лет так, что никакого сладу с ними. А тут ты появился. Редкий даже по былым временам талант в тебе. Дар даже. Потому и спрос с тебя иной. Да и с меня тоже, – он, кажется, тяжко вздохнул.

Я нашарил взглядом на узорах Осиной сферы ту точку, через которую начал этот неожиданно закончившийся разговор. Напрягся чуть.

– Что ты готовишь для Павла, Осина? – надо же, удалось.

– Латиняне, что в науках всех превзошли давным-давно, словом «paulus» называли что-то маленькое, небольшое. Этот, когда вырастет, будет «magnus», скорее – большой. А то и «maximus» – величайший, – Древо, кажется, говорило осторожно, задумчиво.

– Это не ответ, – я не сводил глаз с той точки, через которую, как мне казалось, проходила наша «засекреченная линия». Хотя там постоянно плясала Лина, что-то, кажется, говоря и размахивая ладонью перед моим лицом.

– Поживём – увидим. Доживём – узнаем. Выживем – поймём, – фразы падали равномерно, будто камни с высокого обрыва. Или летучие горы, объятые пламенем, с неба. Впервые я услышал всю поговорку целиком.

– Тебе явно виднее, Древо. Будь по твоему. Научи меня пользоваться тем, чем Земля одарила, – попросил я. Спорить и пререкаться с собеседником такого масштаба, пусть и занимавшим временно трёхлитровую банку пониженной комфортности, было не с руки.

– Научу, Яр, – ого, по имени даже, без Аспида? Все вскинули глаза, показав, что это прозвучало уже в «общем канале». – Только надо чуть выждать, а то опять кровить начнёшь. Что такое с вами, человечками: чуть тронь – рассыпаетесь! Тебе бы аскорутину, что ли, попить, чтоб свёртываемость улучшить, – закончило старое дерево мысль совсем уж неожиданным советом.

– С тобой покатаешься – медный купорос пить начнёшь, да сапропелем с извёсткой закусывать, – буркнул я, отметив, что во взглядах всей семьи появились облегчение и радость, а узоры их сфер добавили красного и розового. Хотя у Энджи нежный оттенок лепестков яблони, кажется, наливался алым с каждой минутой.

– Оклемался?! – завопил дед и кинулся обниматься, едва не уронив меня.

* дендронет – от греч. δένδρο – дерево и англ. net – сеть.

** Анна Герман – Колыбельная: https://music.yandex.ru/album/1762100/track/16149991