У границы

Мы стоим на одном из знаменитых холмов и смотрим вдаль. Сейчас, уже через несколько минут, должен начаться закат. Тот самый, римский закат. Об этой минуте, могу признаться, я думала. Представляла ее себе, так как это делают художники. И поймала себя на мысли, что все точно так, как рисовало воображение. Высота почти птичьего полета, внизу как на ладони или на дне чаши, древний город, впереди спины холмов, усеянные черными силуэтами деревьев. И небо. Оранжевое как свет костра. Солнце. Такое огромное, что кажется нереальным. Справа я больше ощущаю, нежели вижу его – Давид. Его присутствие делает вполне завершенной композицию этой картины нереального, волшебного мира.

– Восхитительно… прекрасно…, – шепчу я.

Со ставшими в миг черными на красном холмов перевожу взгляд на засверкавшие шпили колоколен, на храмы, на дворцы, в окнах которых вспыхнул пожар, на Давида, как кульминацию и воплощение красоты Рима. Он смотрит на меня. Я на него. Так рассматривают экспонаты в музеях, подолгу стоя перед ними, вглядываясь в малейшую черточку, в мельчайшую деталь, восхищаясь ее красотой и силясь понять секрет ее создания, ее существования в мире. Я не стесняюсь сейчас вот так разглядывать его, потому что я воспринимаю его не как человека, а как произведение искусства. Замечаю его невольное смущение. Первый раз за все время. Это заставляет меня улыбнуться.

– Ты очень красивый.

О! Как он растерялся! Наклоняет голову, пряча лицо, так, что передо мной лишь кудри волос, совсем седые. Поднимает лицо, улыбается.

– Я старый.

– Старый… – подхватываю я это слово, пытаясь связать его с тем чудом, что стоит сейчас рядом, в лучах апельсинового солнца, и качаю головой, – нет. Нет!

Он делает шаг ко мне, я замираю, он слишком близко, чтобы продолжать дышать. Его рука проводит по моей щеке и остается там.

– Это ты, очень красивая. Такая красивая…

Нахожу в себе достаточно отваги, чтобы решиться и посмотреть ему в глаза, и, увидев, наконец, их так близко, чувствую, что упаду. Та сладкая пелена, что окутывала мир вокруг, теперь оплела меня. Я перестала чувствовать свои ноги, и каким-то инстинктивным движением подняла руки, чтобы ухватиться за его плечи. Но его руки не позволили бы мне упасть, я была крепко прижата к тому, что было Давидом. Я ощущала его вокруг себя, а себя заключенной в нем, как в мире. Мои глаза ничего не видели, а уши наполнял шум тысячи морей.

Все произошло слишком быстро, чтобы что-то понять.

Сидя с поджатыми к подбородку коленями, в темном номере отеля, я честным образом пыталась осознать то, что произошло. Уже на рассвете с сожалением подумала, что все, что было, это лишь глупый, романтический вечер. Я – всего-навсего очередная влюбленная в него дура. А он всего-навсего истинный итальянец. Который не преминул воспользоваться ситуацией и позабавился немного, хотя, возможно, для такого, как он, уж на самом деле немного.

Что поделать… большего не могло быть со мной, я следую своему собственному сценарию. Уже давно. Практически всю долгую-долгую жизнь. Возможно, он скучен, возможно, не совсем счастливый, но он мой. И никто и никогда не может его изменить. С этим я устало провалилась в сон.

Телефон надрывался, играя простую, навязчивую мелодию. Я открывала дверь, возвращаясь с завтрака, и слышала этот неутихающий звонок. Боясь побеспокоить им соседей, я в спешке пыталась отворить дверь ключом. Руки не слушались, а телефон не унимался, как безумный. И пока я входила в дверь, и пока я шла через весь номер, и пока я брала его в руки, он оглушающее орал свою мелодию.

– Pronto, – говорю я, с дрожащими ногами опускаясь на диван.

Его я почувствовала сразу, как услышала истошный голос мобильника из номера – Давид. Спрашивает или скорее утверждает: «Мы встретимся сегодня…». «Я не знаю, – отвечаю, подбирая под себя ледяные ступни, – я хочу заняться книгой». «Занимайся. Но мы увидимся сегодня?». Его реплики не кажутся уж очень-то вежливыми, он прет как таран. И это совершенно естественно вызывает во мне сопротивление. «Не знаю». Слушаю молчание в трубке. Сглатываю нервный комок. Собираюсь согласиться и слышу: «Ладно. Пока». Ух… как нехорошо.

День проходит в работе, в ней всегда я нахожу утешение и приют от всяческих неприятностей. К вечеру чувствую необходимость в кофе. Выползаю на улицу, нахожу первый попавшийся бар, жадно пью «lungo caffè», потом еще один. Прихожу в себя и вновь обретаю возможность рассуждать.

Я испугалась. Не в первый раз, поэтому прощаю себя. Чего? Не знаю. Я патологически труслива, вот и все. Я боюсь всего, что нарушает привычный ход вещей или заставляет меня столкнуться с чем-то новым, неизвестным. Давид оказался таким новым. То, что он заставил почувствовать меня, оказалось настолько новым, что неизбежно повергло меня в панику. Но он не знает этого, поэтому должно быть страшно обижен. И мне от этой мысли очень плохо, просто ужасно плохо на душе.

Хочется позвонить ему, но это желание длится секунду. Уже в следующий миг я думаю, что все идет, как надо. Все правильно. Все складывается так, как иначе не может быть. Пройдет пара дней, я соберу чемодан, поеду в аэропорт, три часа и я дома.

Отчего эта мысль не радует? Дома… не секрет, что здесь я чувствую себя как дома, уже с первого приезда. О своем настоящем доме говорить не могу, потому что его просто нет, нет, я не преувеличиваю: это произошло благодаря очередному (по-моему, второму в нашей стране) кризису.

Большую часть жизни я ощущала себя заводной куклой, которая ходит на службу, в магазин или на редкий шопинг. Когда-то, лет десять назад было больно от этой мысли, теперь нет. Привыкла, притупилось. Организм включил защиту, хотя я всячески настраивала его на разрушение. Писательство – вот верный способ уйти в нереальность. Жить. И эта жизнь, выдуманная мною, в миллионы раз реальней той, которую проживает мой организм, моя оболочка. Душа – это сейчас единственное живое во мне.

Пара дней, и все будет как прежде. И нет нужды вносить поправки в привычный ход вещей. Зачем?

Лежа в кровати, смотрю на телефон. Он молчит. Хватит ли мне сил безболезненно перевернуть и эту страницу жизни? Безболезненно вряд ли. Поворачиваюсь на бок и готовлюсь встретить очередной приступ черной меланхолии. Выключаю свет, механически замечая на часах – первый час ночи. Голова касается подушки, и в этот момент все мое тело передергивает, как будто через него пропустили тысячу ампер, – звонок телефона. Я вижу его мерцающий экран в темноте, протягиваю руку, беру так, словно он раскален, и я боюсь обжечься. Страх возвращается, панический до кошмарного спазма в горле. Я смотрю на экран, он продолжает орать, наверное, на весь этаж. Лишь желание остановить это заставляет меня нажать кнопку.

– Доброй ночи, – говорит Давид.

В итальянском это звучит довольно уместно, жаль, перевести это так, чтобы передавало смысл, нельзя.

– Доброй ночи, – отвечаю я, садясь в постели.

Давид молчит. И я не знаю, чем заполнить эту пустоту. Сердце выскакивает из груди.

– Что ты сегодня делала? – спрашивает он голосом, кажущимся мне сейчас низким для него.

Подбираю слова: ― Работала.

– Целый день?

– Да. Вечером была в баре, чтобы выпить кофе.

– Почему не позвонила мне, я бы приехал.

– Я хотела тебе позвонить, – не вру я.

Слышу, как голос его оттаял.

– Почему не позвонила?

Пришла моя очередь оттаять, услышав его коронное «почему?»

– Не знаю. Не хочу тебе мешать.

Он молчит, потом тихо произносит:

– Ты не можешь мне помешать.

Мы снова молчим. За окном ночь. В полуопущенных жалюзи висит луна.

– Мы увидимся завтра?

Он как заводная игрушка…

– Хорошо, – сдаюсь я.

– Я приеду за тобой.

Последняя фраза настолько поражает меня, что на автомате я называю район и отель. Какой теперь сон, встаю, включаю лампу и раскрываю книгу и ноутбук.

Наверное, когда-нибудь мое сердце все-таки разорвется от резких звуков. Грохот упавшего тюбика с гелем для душа, табуретка с полотенцами заваливается набок, в комнате звонит телефон. Надо сказать, что я уже сменила мелодию на обычный звук старого телефонного звонка, но, увы, не помогло. Шлепая мокрыми ногами по полу, выхожу из ванной и хватаю трубку.

– Ciao, – слышу его голос, очень бодрый и веселый.

– Ciao, – ворчу в ответ, – я еще в ванной. Слишком рано!

Его это, похоже, вообще не волнует: рано так рано, главное, сообщить, что вот он я тут, приехал. Выглядываю с балкона. Внизу на асфальте стоит огромный туристический автобус, наклоненный в сторону съезда вниз, улица здесь под очень большим углом, и машина. Необычного цвета, кремовая или кофе с молоком. У нас таких не встретишь. Рядом с приоткрытой дверцей стоит Давид и, задрав голову, разглядывает отель. Заметив меня, машет рукой. Я машу ему в ответ и сразу возвращаюсь в ванную, где невольно устроила погром. Пытаюсь что-то сделать со всем этим и со своими волосами, одновременно открывая тюбик с тушью. В дверь стучат. Еще этого не хватало! Заворачиваюсь во что-то, что попадается под руку и открываю дверь.

Давид стоит на пороге и улыбается.

Я очумело отступаю назад, одной рукой принимая маленький букетик неизвестных мне цветов, другой поплотнее прижимаю к себе край халата-полотенца.

Со словами «извини, можно я войду, я жду, ты не торопись» он усаживается на диван и ведет себя, как дома. Я останавливаюсь напротив и, присев на край стола, смотрю на его довольное лицо. И меня в эту минуту почему-то совершенно не смущает мой внешний вид. Его, похоже, тоже.

– Одну минуту, – говорю я.

Вытаскиваю из шкафа одежду, еще раз смотрю на него и закрываю дверь ванной. В зеркале мое лицо будто чужое. Я провожу руками по щекам, разглядываю глаза, губы, малейшие поры и морщинки на лбу. Опять это ощущение, что передо мной лишь оболочка. Чужая и мертвая. Однако, со свежим макияжем достаточно красивая, чтобы удовлетворенно примириться с ней. Выхожу, Давид все так же сидит на диване, вертит в руке пачку сигарет. Надо же… дождался, чтобы спросить разрешения. Я согласно киваю головой и сажусь напротив. Опустив голову на высокую спинку немного помпезного стула, разглядываю его. В его глазах сегодня появилось что-то неуловимо новое. Сейчас они стали удлиненными и темными, отчего их обладатель больше похож на хищное животное, чем на своего мраморного двойника. Давид курит, похоже, никуда не торопясь, я в его власти. Я даже не знаю, куда он меня собрался везти. Я просто сижу и жду, пока он выкурит свою сигарету. Его взгляд скользит по комнате, чувствую смущение, когда он разглядывает ту ее часть, где стоит кровать и где полуоткрытый чемодан демонстрирует хаос внутри себя.

Я продолжаю сидеть на стуле, спиной к столу. Давид неспешно, медленно встает с дивана, находит глазами пепельницу среди вороха бумаг. Гасит сигарету. Сейчас он совсем близко от меня, так близко, что я невольно глубоко вдыхаю знакомый уже аромат. Его рука касается бумаг, что засыпали всю поверхность стола. Перебирает их, будто пытаясь через кончики пальцев прочитать русские буквы. Я завороженно наблюдаю за движением его руки и не могу пошевелиться, околдованная его запахом. Молчу. В следующее мгновение его рука оказывается на моей голове. Легко касается волос. Я вновь в тумане, ничего не вижу, только сквозь шум тысячи морей, слышу слова:

– Ты так красива…

Я ловлю руку, ласкающую мои волосы, как заигравшуюся кошку. Она замирает, очутившись в моей ладони. Еле заметно дрожат пальцы. Ах, вот как! Значит, и вы уязвимы, синьор. Поднимаюсь, невольно заставляя окончится то, что происходило сейчас. Выскальзываю на безопасное расстояние и уже в следующий момент вижу его обычную улыбку.

Проходя по длинному коридору гостиницы, думаю о том, что он сейчас видит мои ноги в черном капроне, и наверняка потому держится за мной. Но здесь, в Риме, я почему-то уверена в своей фигуре, своих волосах, своем лице. Здесь я вижу себя красивой. Только здесь.

Я впервые вижу его за рулем. Его манера вождения своеобразна, иначе не назовешь. Слишком резкий, слишком быстрый, слишком рискованный на всех поворотах и светофорах. При этом уверенно держит руль одной рукой. Вторая занята своими делами: зажигает сигарету, подбирает вываливающиеся на поворотах предметы и укладывает их обратно под приборной доской, держит телефон, наконец, я не выдерживаю и спрашиваю:

– А знаки на дороге тебе о чем-нибудь говорят?

Он смеется, и мы хором цитируем один фильм:

– Они здесь для красоты!

Я так и думала. Вообще Давид не показал мне ничего нового в себе. Мне кажется, что я его знала тысячу лет, все его жесты, все его привычки. Интересно, а что он думает по поводу меня? Но этого не разгадать, даже если вот так разглядывать его лицо, не таясь, откровенно часами.

– Куда мы едем?

Он на мгновение поворачивает ко мне свое красивое лицо. Я замечаю его переменившееся настроение.

– В одно красивое место.

– Но оно в Риме?

– Да. Рядом с Тибром.

Вилла Боргезе. Я могла догадаться… Здесь я не была раньше. Действительно, сказка. Нет смысла описывать сказочное место. Парк, ресторан. Очень мало людей. Много природы. Никогда не была в ресторане вот так, с мужчиной. Поэтому сказала: «Закажи сам, пожалуйста».

В первый раз за эту поездку пробую вино. И не могу есть. Он сидит напротив и смотрит так, будто я должна что-то сказать или сделать. Когда между мной и человеком вот так повисает нечто недоговоренное, это всегда самое ужасное, что может приключиться. Я опускаю руки и прячу их под стол. Он вдруг опускает глаза и повторяет за мной этот жест. Потом я слышу его слова:

– Я хотел сказать тебе… предложить тебе остаться. Хотя бы на то время, пока ты будешь заниматься переводом.

Внутри меня поднимается защитная стена.

– Я говорила, что это невозможно.

Он молчит и смотрит, кажется, насквозь меня.

– Ты можешь договориться на работе? Ты можешь взять отпуск?

– Да. Не думаю, что дело в работе.

– Тебя кто-то ждет?

Его вопрос произнесен таким тоном, что я не смею поднять глаз, и почти шепотом отвечаю:

– Нет. Никто.

– Я не понимаю, – взрывается он.

Я каждой клеточкой ощущаю его гнев, невольно сжимая под скатертью свои пальцы.

– Ты говорила, что хочешь быть здесь, что любишь Италию, что тебе нравится здесь все. Почему «нет»? Из-за денег? Но это можно решить. Ты можешь жить у меня, если нет, ты можешь снять любое жилье здесь, в центре или на окраине, выберешь сама. Ты сможешь здесь устроиться в какое-нибудь хорошее место, будешь наслаждаться Римом, Италией… Разве ты не хотела этого?

– А разве человек всегда делает так, как хочет? ― не выдерживаю я его напора.

Бросаю салфетку на стол и прихожу в себя уже у каменного парапета, отгораживающего парк от реки, угадывающейся внизу в черной впадине. Ловлю воздух, как рыба, не могу надышаться.

– Давай! Это просто, – его голос тонет в моих волосах, он прижимает меня за плечи, стоя сзади, подойдя неслышно, как пантера.

– Я боюсь.

Я решилась признаться.

Он разворачивает меня к себе. Невероятно красивый на фоне огней и черных ветвей деревьев. Его глаза блестят, будто внутри них горит огонь.

– Я боюсь, – повторяю я, не сопротивляясь тому, что он прижимает меня к себе.

– Чего? – его губы касаются моих волос у виска.

Он так близко, как никогда и никто. Пронзительный взгляд гипнотизирует и не дает дышать. Руки держат так крепко, что внутри меня, на самом донышке, нарастает дрожь. Это страх оказаться слабой. Это страх потерять контроль. И это страх всеобъемлющий.