Управились быстро. Краска сохла молниеносно. И когда я сняла последнюю полоску скотча, отошла в сторону и посмотрела на нашу работу. Гринч молчал, просто неотрывно сканировал байк, как и я. Сердце сжалось.

Казалось, Саша сейчас резко зайдёт в ворота гаража и скажет: «Долго тебя ждать, мелкая?»

Я снова ощутила тяжесть в горле и жжение в глазах. Но всё это было ерундой в разрезе той боли, от которой кровоточило сердце. Казалось, оно билось с трудом. После каждой попытки качнуть кровь по венам, сердце пыталось отдохнуть, перед следующим стуком.

— Точная копия, — сказал Егор, тихо, будто — то сам себе.

То, что было нужно. Байк было не отличить от Сашиного. Если только не вспомнить, что его был грудой искорёженного металла с нагаром.

— Ты приедешь? — спросила я друга.

Он кивнул, развернулся и ушёл в дверь, что вела в другой гараж. А я обводила каждый сантиметр пластика и вспоминала, как Саша сидел на своём байке. Видела его лицо и дурацкую улыбку. Самую любимую и бесящую. Его растрёпанные волосы, когда он снимает шлем.

— Николь...

Я обернулась на Егора, который держал в руках шлем. И не могла поверить. В руках у Гринча был шлем. Саши. Судя по всему, один из. Он был в нём несколько раз на гонках. Чёрный, матовый, с подсветкой.

— Я хотел отдать тебе сразу, но было не время...Это его любимый… — Егор протянул шлем, и слеза всё-таки скользнула у меня по щеке.

— Почему он у тебя? — спросила я скорее на автомате, чем успела обдумать. В день аварии он был в другом, похожем — глянцевом и без подсветки.

— Он оставил его, когда чинил твой байк...

Я открыла визор, рассматривая шлем, как будто видела что-то необъяснимое для себя. А в груди всё тонуло в боли.

— Спасибо.

Я подошла и обняла парня. Он, судя по всему, не ожидал, но его рука легла на мою спину. Парень похлопал по спине.

— Когда будет невыносимо... я здесь, — сказал он.

Я открыла рот. Ни звука. Сжала губы так, что они почти побелели, и просто кивнула. Один раз.

Парень понял. И не требовал ответа.

Я отошла, повесила шлем на ручку байка и трясущимися руками достала пачку. Взяла сигарету, прикурила и сделала глубокую затяжку. Чувствовала, как на меня смотрит Егор. А я не могла отвести взгляд от байка.

— Николь, ты должна начинать жить... — Гринч говорил тихо, спиной облокотившись на косяк ворот.

Я выдохнула дым. Слёзы я не вытирала — смысла нет. Я привыкла, что моё лицо мокрое. Кожу иногда начинало щипать от соли, но боль была приятной.

— Тот, кто умер, не может жить...

— Если бы он видел, то убил бы меня, — парень кивнул на сигарету. Я сделала ещё затяжку.

— В том-то и дело... — я выдохнула медленно. — Он не видит, Егор.

Парень молчал. Ему нечего было сказать.

Если бы Саша видел, как я выгляжу, он бы рвал и метал. Под глазами синяки, которые я даже не замазываю. Кожа бледная, и я потеряла точно килограмм пять, может десять. И сигареты... Можно было утопать в алкоголе, но мне не нравился вкус. Саша никогда не пил. Но лёгкий привкус табака был с ним всегда. Сейчас напоминал мне поцелуй, только без корицы.

Я посмотрела на время: осталось минут сорок до начала. Затушила сигарету, которая закончилась слишком быстро.

Мы не стали прощаться, но я пообещала заехать на днях — проверить байк и поменять масло.

Я оставила свой шлем у Гринча. Я прижала шлем к груди. Пластик был холодным, но внутри, на подкладке, ещё как будто хранилось тепло. Или мне просто, казалось.

Когда застегнула замок, я перестала дышать. Шлем пах Сашей.

Я вдохнула — кожа, пот, бензин и корица. Его запах. Тот, от которого у меня перехватывало дыхание ещё тогда, на балконе, когда мы впервые встретились.

Я закрыла глаза и представила, что он рядом. Что он смотрит и улыбается своей дурацкой улыбкой. А когда открыла — его не было. И не будет.

Так же, как и в его квартире, в которую я пробиралась несколько раз в открытую дверь. Его отец не продал её, и я думаю, что даже не был там. Всё осталось так, будто Саша мог вернуться в любой день. Его вещи, запах — всё было на своих местах.

Тайком я забрала его кожанку и толстовку — на случай, если его вещи выкинут. Нашла свой рисунок, что приклеила ему на балконную дверь, и положила в свою тумбу у кровати. Заглядывала в неё каждый день пересматривая. Как и слушала голосовые — боясь забыть его голос.

Я ехала по дороге, обгоняя машины, вспоминая последние дни. Не уверена, что смогу пустить кого-то в свою жизнь. Что кто-то сможет занять его место. Я всегда буду сравнивать с ним. Всегда. И никто не сможет стать лучше него.

Не задолго до аварии, Саша, сказал, что я слишком медленно захожу в повороты. Сказал, что я боюсь.

-Саш, я больше не боюсь.—это был шёпот в шлем. Как признание того поражения.

Самое ужасное — любить того, кого больше нет. Просыпаться и забывать на секунду. А потом вспоминать. Снова. И снова. Это не боль. Это добровольный мазохизм. И я подписалась на него в тот самый день, когда он сказал: «Выше звёзд». А может, и раньше, когда увидела его на балконе, или на гонке. Или, когда он первый раз поцеловал меня. Не знаю.

Знаю только одно: я бы выбрала эту боль снова.

Я подъезжала к базе и снова видела те же прожекторы, знакомые машины и байки. Были и те, кого я не знала — всё же меня не было тридцать дней.

Играла знакомая песня «Self Aware»-LUM!X. Под неё я ездила ночами по городу. Легче? Нет только хуже ощущала себя внутри.

Тот же контейнер, экран и Корсар, что не кричал в микрофон. Он сидел у диджея, чей репертуар почти не менялся. Толпа не была такой весёлой. Находился тот, кто улыбался, но общая атмосфера была гнетущей. Нелегальная гонка — это всегда было что-то интересное, запретное и незаконное.

Я видела, как на меня оборачиваются. Каждый гонщик. Видела, как встал Ренат и смотрел, не понимая, что происходит. Байк. Они видели байк. Возможно, заметили шлем и, конечно же, меня.

Сокол, Алиса и Мороз стояли в стороне. На нашем месте. И они были в таком же шоке, как и остальные. Но я не смотрела на них. Я смотрела на экран за спиной Корсара, на котором во весь размер была фотография Саши. Он сидел на своём байке — сжимал в руке шлем. Именно тот шлем, что сейчас был на моей голове. Саша улыбался, глядя куда-то в сторону.

Я остановилась посередине. Хотела рассмотреть каждую черту. Подняла визор.

Никто не подходил. Я просто смотрела на экран. И через несколько секунд оторвала ноги от земли и подъехала к друзьям. Меня бросило в жар. Истеричные волны прошлись всему по телу, заставляя покрыться потом.

Я поставила байк на подножку и стянула шлем.

— Привет, — сказала я. Без улыбки, без эмоций. Просто слово. Нет, я была рада видеть друзей, но у меня не было внутри энергии радоваться им.

— Привет... — друзья меня понимали, и хоть Сокол попытался выдавить из себя улыбку, она получилась гримасой.

— Рада, что ты здесь, — сказала Алиса и первая подошла, чтобы обняться. За ней Сокол — неловко, но крепко. Мороз подошёл последним. И в его объятиях почему-то, я почувствовала такую же боль.

— Ты плохо выглядишь, — сказал он то, о чём молчали остальные. Это прозвучало не как упрёк. Как приговор. Спасибо, мне уже сделали комплимент два часа назад.

Я посмотрела на его руки. Такие же, как у Саши. Широкие ладони, длинные пальцы. Вспомнила, как Саша сжимал мои пальцы на светофоре, когда мы ездили двойкой. Как шептал: «Доверься мне». И я доверяла. Всегда. А теперь я не доверяю даже себе.

— Знаю, — сказала я, и парень сделал шаг назад, отпуская меня. Видела, как он покосился на байк.

Я сняла куртку и бросила её на руль. Было невыносимо душно. Села на байк и достала из набедренной сумки пачку.

Алиса резко подошла и быстро, но аккуратно взяла мою руку, которую я поднесла ко рту в попытке сделать вдох никотина.

— Когда ты успела сделать тату?

Я пожала плечами. Парни переглянулись.

— Недавно, — ответила я подруге, перехватив сигарету в другую руку, и затянулась. Лёгкие окутал дым. Глаза девушки блестели.

— Что здесь написано?

Я подняла обе руки, сгибая в локтях, так чтобы увидели сразу все друзья.

— «Выше горизонта», — дёрнула я левой. — «Выше звёзд», — дёрнула правой. — Это всё, что у меня осталось.

Конечно, понимала, что это грубо. Но мне не пятнадцать лет. Я страдаю, умираю каждую ночь. Болею и снова умираю. Будто каждый раз срываюсь с трассы и лечу в карьер. И имею право на грубость. По крайней мере, я убеждаю себя в этом каждый день.

— Атом, — тихо сказал Мороз.

Я резко обернулась, чуть не соскользнув с байка. Просканировала толпу, что ещё кидала на нас взгляды. С другой стороны стояли Ян и Руслан. Друг смотрел на меня в удивлении, и я пропустила мимо его взгляд.

Мы не общались. Он закидывал сообщениями и звонками, но его ждала та же учесть, что и остальных. Полный игнор.

Парни, с которыми общался Саша, смотрели в упор на мой байк и что-то говорили. Несколько знакомых из другого города — узнала по байкам. Несколько новеньких среди них. Гринч, который смотрел на меня, быстро кивнув. С ним какой-то парень — видимо, они подъехали несколько минут назад, потому он не успел снять шлем.

И Атом.

Он остановился около своей звериной толпы и посмотрел на меня. Если бы через расстояние можно было убить, я бы убила. Казалось, от меня летели искры — так сильно я сжимала руки.

— Николь... — окликнул меня Мороз.

Атом мне подмигнул — скорее устало, чем насмешливо. Я посмотрела на Богдана.

— Я в норме, — сказала я развернувшись. Чувствовала, как спину печёт от взглядов. Обернулась ещё раз, окинув толпу. Но взгляд так никого и не нашёл.

— Участники и зрители! — начал Корсар.

Я посмотрела на парня. Он вовремя спас меня от вопросов друзей.

— Я не з... — парень запнулся. Впервые я видела, как Ренат при толпе показывает слабость. И нахмурилась, сама не узнавая Корсара. — Не знаю, как правильно... Хочу сказать...

Парень снова убрал микрофон от лица. Толпа стихла.

— Я не был близким другом Саши. Но его брата знал отлично. Я хочу посвятить сегодняшние заезды братьям.

Он замолчал. На последнем слове те, кто знал Корсара хорошо, могли услышать, как дрогнул голос. Не знала, что он дружил с братом Саши.

— Мы все знаем риски гонок. Не забывайте об этом. Сегодня я лично плачу победителю! — парень осматривал толпу. — Они были честными гонщиками. Покажите своё умение и мастерство в память о них.

Толпа молчала. А Корсар посмотрел на меня и кивнул. Он знал, что для меня важно, чтобы прозвучали слова о Саше. Пусть это и причиняет мне боль, но мне это важно.

— Поехали! — сказал Корсар, и в его голосе не было азарта или веселья. Это была тихая просьба.

Атом посмотрел на меня. Долго. Так, будто ждал. Я не отвела взгляд. Пусть видит. Пусть знает. Я не сломалась. Я просто стала другой. И если он снова попытается меня скинуть — я врежусь в него первая. Назло. В память. Чтобы он понял: Шквал, может, и ушёл, но его тень осталась. И она будет преследовать его до конца.

Я посмотрела на Сокола и Мороза. Ваня надел перчатки, а Богдан — шлем. Он тоже поедет?

Богдан посмотрел на меня, подтверждая мои мысли.

Я кивнула. Атома всё ещё стоял у своей толпы, но смотрел не на меня. На байк. На шлем. На тату.

Он знал.

Я видела это по его лицу. По тому, как дёрнулась его челюсть.

Улыбнулась. В первый раз за тридцать дней. Улыбнулась так, как улыбался бы Саша. Холодно. Опасно. С вызовом.

Я надела шлем. Застегнула замок. Запах Саши заполнил лёгкие. Вдох. Выдох. В голове — его голос: «Выше звёзд, мелкая».

Завела байк, продолжая привлекать взгляды.

Даже если он попытается меня скинуть — плевать. Увижу Сашу раньше.

Наконец-то.