Спустя три часа мой представительский майбах мягко шуршит шинами по гравию подъездной дорожки психиатрической клиники Гринвуд. Это место выглядит удручающе, серые бетонные стены, колючая проволока по периметру, решетки на узких окнах. Настоящая тюрьма для тех, чья вина лишь в том, что они стали неудобны своим близким. Главврач клиники, доктор Корн, лично провожает меня до черного входа. Он кланяется мне чуть ли не в пояс, еще бы, Ройс предупредил его, кто именно забирает пациентку, а мои адвокаты уже перевели клинике солидный благотворительный взнос за молчание и быстрое оформление документов.

— Мистер Уэст, должен вас предупредить, — заискивающе говорит Корн, поправляя очки, — Пациентка Хант в последнее время демонстрировала крайнюю нестабильность. Буквально сегодня утром у неё был тяжелый срыв после визита мистера Ройса. Нам пришлось применить усиленный седативный комплекс, чтобы подготовить её к транспортировке. Сейчас она без сознания. Ей потребуется жесткий контроль.

— Я справлюсь, доктор, — холодно отрезаю я, останавливаясь у машины, — Мой персонал обучен работе с трудными случаями.

Двое санитаров выкатывают кресло-каталку через массивные двери. На нем, бессильно откинув голову назад, сидит Айрис Хант. Я впервые вижу её так близко. На фотографиях из частных архивов, которые собирали мои ищейки, она выглядела совсем иначе. Яркая, улыбающаяся, с живыми глазами, уверенная в себе наследница огромного состояния. Сейчас от этой девушки не осталось почти ничего. Она выглядит пугающе хрупкой, почти прозрачной в этой мешковатой, больничной серой одежде. Лицо бледное, как больничный кафель, под глазами залегли глубокие, синеватые тени, губы искусаны до крови. Темные волосы спутанными прядями падают на лицо. Её руки, лежащие на подлокотниках, кажутся совсем тонкими, а на запястьях видны багровые следы от ремней фиксации.

Они ломали её. Ломали методично и жестоко.

Санитары аккуратно пересаживают её на заднее сиденье моего автомобиля. Она не издает ни звука, её тело обмякло, голова безвольно падает на кожаную обивку кресла. Она полностью во власти химического тумана, которым её накачали по приказу отчима.

— Документы, мистер Уэст, — доктор Корн протягивает мне медицинскую карту, — Здесь график приема препаратов. Если прервать курс, симптомы могут вернуться в более острой форме.

Я беру карту, даже не глядя в неё, и швыряю на переднее сиденье.

— Свободны, доктор.

Я сажусь в машину рядом с Айрис, и тяжелая дверь майбаха захлопывается, отрезая нас от убогого мира клиники Гринвуд. Перегородка, отделяющая нас от водителя, поднимается. В салоне воцаряется абсолютная, глухая тишина. Автомобиль плавно трогается с места, увозя нас прочь из этого ада в мое загородное поместье, место, которое станет для неё новой, куда более строгой клеткой.

Я поворачиваю голову и в упор смотрю на спящую девушку. Ее дыхание слабое, едва заметное. Грудь под серой тканью вздымается редко и прерывисто. Временами её ресницы вздрагивают, а тонкие пальцы судорожно сжимаются, словно даже в этом химическом сне она пытается за что-то удержаться. За какую-то последнюю иллюзию. За свое ускользающее я.

Я протягиваю руку, подцепляю пальцами её подбородок и заставляю её лицо повернуться ко мне. Кожа холодная, почти ледяная. На щеке свежая царапина, видимо, след сегодняшней утренней борьбы с санитарами.

Внутри меня нет жалости. Ни капли. Когда я смотрю на неё, я вижу не беззащитную жертву человеческой жестокости. Я вижу кровь Дэмиана Ханта. Человека, который разрушил мою семью, который обрек мою мать на медленную смерть от нищеты и болезней, а моего отца на петлю в грязной камере. Дэмиан Хант забрал у меня детство, имя, будущее. Он заставил меня пройти через ад. И теперь его дочь пройдет через этот ад вместе со мной.

Её отчим думает, что избавился от проблемы. Она сама, возможно, надеялась, что побег или перевод из клиники принесет ей спасение. Но она еще не знает, что попала в руки к настоящему чудовищу. Я не собираюсь лечить её. И я не собираюсь давать ей таблетки, которые делают из неё овощ, мне нужен её ясный, функционирующий разум, чтобы она в полной мере осознавала каждый день своего падения.

Она будет жить в моем доме, подчиняться моим приказам, зависеть от каждого моего слова. Я заберу у неё всё, что у неё осталось. Свободу, гордость, волю.

Я наклоняюсь к самому её уху, чувствуя едва уловимый, чуждый этому роскошному автомобилю запах лекарств и больничной сырости. Мой голос звучит тихо, зловеще, заполняя всё пространство между нами.

— Твой отец забрал у меня всё, Айрис, — шепчу я, и мои пальцы сильнее сжимают её подбородок, оставляя на бледной коже красные пятна, — Он превратил мою жизнь в пепел. Теперь я заберу твою жизнь. Добро пожаловать в твой личный ад, Айрис Хант.

Машина набирает скорость, унося нас в темноту наступающей ночи, где для неё больше не будет рассветов. Только моя воля. Только моя месть.

Загородная трасса встречает нас глухой стеной многовекового леса. Высокие сосны мелькают за тонированным стеклом, превращаясь в бесконечный забор, отрезающий нас от остального мира. Фары майбаха выхватывают из темноты лишь ровное полотно асфальта, уходящее вперед, туда, где за коваными воротами скрывается мое родовое гнездо, старое поместье Уэстов. То самое, которое мне пришлось выкупать обратно за бешеные деньги, цент за центом, у чужих людей, когда я наконец встал на ноги.

Я опускаю руку. Кожа на подбородке Айрис мгновенно белеет там, где секунду назад оставались следы моих пальцев. Ее голова снова безвольно клонится набок, упираясь в мягкий подголовник. Она дышит тяжело, со свистом, словно даже во сне пытается прорваться сквозь вязкий туман вколотых ей препаратов.

Усиленный седативный комплекс, как выразился доктор Корн. Какое красивое название для обычного химического кляпа.

Я лезу в карман пиджака и достаю тяжелый золотой портсигар, вещь, которая когда-то принадлежала моему отцу и чудом уцелела в конфискации. Достаю сигарету, но не прикуриваю. Просто кручу её между пальцами, глядя на то, как неоновый свет приборной панели скользит по лицу Айрис Хант.

Она молода. Ей всего двадцать пять. Чуть больше, сколько было мне, когда я закрыл свой первый крупный контракт и впервые за долгие годы смог наесться досыта. Но у нее, в отличие от меня, было всё. Лучшие частные школы, дорогие курорты, будущее, расписанное на десятилетия вперед, и состояние, выстроенное на чужих костях. На костях моей семьи.

Интересно, рассказывал ли ей Дэмиан Хант, откуда взялись деньги на её первый автомобиль? Рассказывал ли, как в октябре двухтысячного года горел склад Уэстов и как его бывший партнер, задыхаясь от кашля, умолял судей выслушать правду? Нет, конечно. Для нее он был любящим, святым отцом. Тем более забавно, что теперь за его грехи её расплачивается её собственный отчим, сдавший девчонку мне, как ненужный балласт.

Машина плавно притормаживает. Перед глазами вырастают массивные железные ворота. Два коротких гудка, и створки медленно, со скрипом расходятся в стороны. Водитель направляет автомобиль по длинной, обсаженной дубами аллее прямо к трехэтажному особняку из темного кирпича. В окнах горит тусклый, дежурный свет. Здесь нет лишней прислуги, нет суеты. Только старый Маркус, который управлял этим домом еще при моем отце, и пара проверенных людей из охраны. Никаких лишних глаз.

— Приехали, мистер Уэст, — раздается из динамика тихий голос водителя.

Перегородка опускается. Я открываю дверь и выхожу в прохладную ночную сырость. Воздух пахнет дождем и палой листвой.

— Маркус, — бросаю я подошедшему к машине пожилому мужчине в строгом костюме, — Подготовь комнату на третьем этаже. В левом крыле. Ту, где окна выходят на внутренний двор.

Старик бросает короткий, профессионально равнодушный взгляд на заднее сиденье, где всё еще неподвижно лежит Айрис, и слегка наклоняет голову.

— Всё уже готово, сэр. Как вы и приказывали. Решетки на окнах проверены, замок на двери исправен. Лекарства из списка, который прислали адвокаты, закуплены.

— Лекарства выброси, — отрезаю я, расстегивая пуговицу пиджака, — Нам не нужен овощ. Пусть её организм очищается. Мне нужно, чтобы она понимала, где находится и кто перед ней стоит, когда откроет глаза.

Маркус заметно вздрагивает, но не задает вопросов. Он слишком хорошо знает историю моей семьи и слишком предан памяти моего отца, чтобы сочувствовать той, чья фамилия Хант.

Я наклоняюсь в салон автомобиля, подхватываю Айрис на руки и выпрямляюсь. Она оказывается на удивление легкой, почти невесомой, словно я несу не взрослую девушку, а тряпичную куклу. Её голова бессильно падает мне на плечо, и длинные, запутавшиеся пряди темных волос касаются моей шеи. От нее пахнет этой удушливой больничной стерильностью, сыростью и едва уловимым, горьковатым ароматом каких-то дешевых успокоительных капель. Этот запах вызывает у меня мгновенный приступ глухого раздражения.

Шаг за шагом я поднимаюсь по каменной лестнице особняка. Мои туфли гулко стучат по мраморному полу холла, а затем звук становится глуше, когда мы ступаем на ковровую дорожку лестницы, ведущей на третий этаж.

Левое крыло дома всегда пустовало. Здесь толстые стены, тяжелые дубовые двери и полная изоляция от остальной части здания. Идеальное место для того, чтобы спрятать кого-то от всего мира. Или для того, чтобы запереть врага.

Я толкаю ногой дверь в конце коридора. Комната встречает нас полумраком и прохладой. Обстановка спартанская. Широкая кровать с железным изголовьем, привинченный к полу небольшой стол, один стул и пустой шкаф. Никаких острых предметов, никаких зеркал, никаких тяжелых портьер, которые можно было бы использовать не по назначению. Окно закрыто массивной декоративной решеткой, снаружи она выглядит как элемент викторианской архитектуры, но изнутри превращает комнату в самую настоящую камеру.

Я аккуратно, но без лишней нежности опускаю Айрис на жесткий матрас. Она едва слышно стонет, когда её спина касается простыней, и её брови на мгновение сдвигаются к переносице, словно сквозь сон она чувствует перемену обстановки.

Я стою над ней, засунув руки в карманы брюк, и смотрю сверху вниз.

Её бледное лицо в полумраке кажется почти святым, если бы не искусанные в кровь губы и синяки на тонких запястьях, которые теперь отчетливо видны в тусклом свете настенного бра. Ричард Ройс и его доктора постарались на славу. Они думали, что уничтожают её разум ради денег. Они даже не догадывались, что лишь подготавливают её для моей мести. Облегчали мне задачу.

Но они ошиблись в одном, я не собираюсь её ломать физически. Больничные ремни и психотропные препараты это оружие трусов вроде Ройса. Мое оружие это реальность. Я заставлю её по кусочкам собрать правду о своем отце. Я покажу ей каждую страницу уголовного дела моего папы, каждый отчет о пожаре, каждую квитанцию о переводах Дэмиана Ханта на счета подкупленных судей. Я заставлю её прочесть это. А потом я заберу у неё всё, что её отец отнял у меня.

— Добро пожаловать домой, Айрис Хант, — негромко произношу я, разворачиваясь к выходу, — Твой отдых окончен. Завтра начнется твой настоящий кошмар.

Я выхожу из комнаты и плотно прикрываю за собой тяжелую дверь. Щелчок врезного замка звучит в пустом коридоре третье этажа как ружейный выстрел, ставя окончательную точку в её прошлой жизни. Назад дороги нет. Ни для нее, ни для меня. Месть, которую я вынашивал двадцать лет, наконец обрела плоть и кровь. И я не остановлюсь, пока не выжгу эту фамилию до самого основания.

Глава 3.

Айрис

Пробуждение наступает не так, как в Гринвуде. Там оно всегда было резким, болезненным, сопровождающимся скрипом железных дверей и ледяным голосом Марты. Сейчас я всплываю из темноты медленно, словно пробиваюсь сквозь толщу тяжелой, черной воды.

Первое, что возвращается ко мне это осязание. Под моими пальцами не жесткая, пропахшая хлоркой больничная простыня, а гладкая, прохладная ткань.

Второе запахи. Больше нет удушливого аромата нейролептиков и дешевой дезинфекции. Воздух вокруг чистый, с легким оттенком дорогого дерева, старой бумаги и чего-то едва уловимо горького, похожего на табачный дым.

Я с трудом открываю веки. Глаза режет от непривычного полумрака. Какое-то время я просто лежу неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это странное ощущение. Неужели мне это снится? Неужели туман в моей голове наконец победил, и я окончательно погрузилась в мир собственных иллюзий? В мои двадцать пять лет я уже успела повидать достаточно дерьма, чтобы разучиться верить в чудеса.

Я медленно поворачиваю голову.

Это не палата. Я лежу на огромной, широкой кровати с высоким железным изголовьем. Комната вокруг меня огромная, мрачная, выполненная в темных тонах. Потолок уходит высоко вверх, теряясь в тени. Стены обшиты темными деревянными панелями, которые словно сжимают пространство, делая его тяжелым, почти осязаемым. В углу стоит массивный пустой шкаф, чуть дальше привинченный к полу стол и единственный стул. Минимализм, граничащий с тюремной камерой, но завернутый в обертку старинной роскоши.

Я резко сажусь на постели. В висках тут же взрывается острая, пульсирующая боль, остаточный эффект того коктейля, которым меня накачали перед отъездом. Память возвращается урывистыми, рваными вспышками. Свидание с Ричардом. Его змеиный шепот о маминых вещах. Мое решение бежать. А потом меня скрутили санитары. Доктор Корн с огромным шприцем в руке. И темнота.

Где я?

Я сбрасываю одеяло и опускаю ноги на пол. На мне всё та же серая больничная одежда, ставшая уже второй кожей. Переборов слабость и головокружение, я практически на четвереньках добираюсь до огромного окна. За стеклом глухая, непроглядная ночь и верхушки вековых сосен, качающиеся от ветра.

Я хватаюсь за тяжелую латунную ручку и тяну её на себя. Ничего. Я давлю сильнее, упираясь ногами в подоконник, дергаю изо всех сил, пока пальцы не начинает сводить от напряжения. Ручка не поддается ни на миллиметр. Окно заблокировано. Намертво. Изнутри нет никаких видимых замков или решеток, но само стекло кажется невероятно толстым, почти бронированным. Это не спальня. Это золотая клетка. Новая, куда более изысканная форма изоляции.

— Пытаться открыть его бесполезно. Стекло выдержит выстрел из крупного калибра.

От неожиданности я вскрикиваю и резко оборачиваюсь, прижимаясь спиной к холодному подоконнику. Мое сердце испуганно заходится в бешеном ритме.

В дверях, наполовину скрытый тенями коридора, стоит мужчина. Он медленно делает шаг вперед, переступая порог комнаты, и свет настенного бра наконец падает на его лицо. Безупречно скроенный дорогой костюм, белоснежная рубашка с расстегнутым воротом, темные волосы, зачесанные назад. Но самое страшное в нем это глаза. Холодные, серо-стальные, абсолютно пустые, словно высеченные из ледника. В них нет ни капли тепла, ни грамма человеческого сочувствия. Только леденящее, расчетливое высокомерие.

Я инстинктивно сжимаюсь, пытаясь стать как можно меньше. Я помню его. Сквозь пелену химического сна, когда меня везли сюда, я помню эти руки, которые несли меня, и этот тихий, зловещий шепот у самого уха.

В голове мгновенно выстраивается логическая цепочка, грязная и до боли очевидная. Ричарду нужны были деньги, чтобы скрыть свои махинации с маминым наследством. А этому человеку, судя по всему, нужна была послушная, бесправная игрушка. Недееспособная по документам, запертая в загородном особняке, о существовании которой никто и никогда не вспомнит. Для мужчины с его статусом и возможностями я просто трофей, экзотическая вещь, которую можно использовать для любых, самых изощренных плотских утех, не опасаясь последствий. В Гринвуде я слышала истории о таких девушках. Их списывали по медицинским картам, а потом они бесследно исчезали в закрытых поместьях богатых извращенцев.

Ужас ледяной волной прокатывается по телу, но вместе с ним включается инстинкт выживания, натренированный за полгода в психушке. В Гринвуде я поняла одно важное правило, если ты хочешь выжить, ты должна играть ту роль, которую от тебя ждут. Будешь кричать и бросаться на стены получишь дозу галоперидола. Будешь покорной получишь шанс дождаться момента для удара.

Я заставляю свои дрожащие губы растянуться в бледной, жалкой подобии улыбки. Я медленно отхожу от окна, делая шаг навстречу своему новому хозяину. Опускаю голову, пряча взгляд, и сознательно ссутуливаю плечи, демонстрируя полную, абсолютную покорность.

— Я всё понимаю, — мой голос звучит тихо, с придыханием, как у испуганной, сломленной птицы, — Ричард отдал меня вам, верно? Я не буду создавать проблем. Правда. Я буду делать всё, что вы прикажете. Всё, что вам нужно. Только, пожалуйста, не отсылайте меня обратно в Гринвуд. Не нужно побоев. Я буду послушной.

Я делаю еще один шаг, сокращая расстояние между нами, и протягиваю руку, намереваясь коснуться рукава его дорогого пиджака. Пальцы мелко дрожат. Я внутренне сжимаюсь, ожидая, что сейчас он грубо схватит меня, прижмет к себе или начнет диктовать свои условия. Я готова терпеть. Я вытерплю всё, лишь бы выгадать время, изучить этот дом и найти способ сбежать.

Он просто смотрит на мою протянутую руку так, словно к нему приближается грязное, ядовитое насекомое.

Когда мои пальцы оказываются в паре сантиметров от его костюма, он делает молниеносное, жесткое движение. Его ладонь перехватывает мое запястье. Но вместо того, чтобы притянуть меня к себе для поцелуя или объятий, он с силой толкает меня обратно.

Я не удерживаюсь на ногах и отлетаю назад, больно ударившись бедром о край стола. Колени подкашиваются, и я практически сползаю на пол, тяжело дыша и непонимающе глядя на него снизу вверх.

— Избавь меня от этого дешевого спектакля, Айрис, — его голос звучит так, словно он зачитывает смертный приговор. Ровный, ледяной, лишенный каких-либо эмоций, — Твоя покорность вызывает у меня только тошноту. Ты думаешь, я купил тебя для постели? Думаешь, мне нужно твое жалкое, истощенное тело? Ты слишком высокого мнения о себе.