От автора

Посвящается тем, кто не боится заглянуть в темные уголки души, где любовь и страсть переплетаются болью и одержимостью.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРАХ

Данное произведение предназначено исключительно для совершеннолетних читателей (18+) и содержит материалы, которые могут быть триггерными или дискомфортными для некоторых людей. Роман включает в себя следующие потенциально травмирующие элементы:

● Эмоциональное давление и манипуляции;

● Физическое насилие и похищение;

● Селфхарм и само разрушительное поведение,

● ПТСР;

● Насилие над детьми (упоминания в прошлом персонажей);

● Сексуальное рабство и торговля людьми;

● Токсичные отношения;

● Стокгольмский синдром;

● Газлайтинг,

● Навязчивое поведение и собственничество;

● Нецензурная лексика, алкоголь, курение;

● Откровенные сексуальные сцены;

● Dub-con – Сомнительное согласие;

● Power Play – Игры с обменом властью, доминирование и подчинение;

● Breath Play – Игра с дыханием;

● Sensation Play— Игра с ощущениями;

● Temperature Play – Игра с температурой;

● Primal Play – Первобытная игра (рычание, метки зубами);

● Impact Play – Игра с нанесением контролируемых ударов (шлепков/хлестания);

● Orgasm Control – Контроль оргазма;

● Orgasm Denial – Отказ в оргазме;

● Marking – Оставление меток владения (засосы, укусы);

● Praise, Humiliation and Degradation —Похвала, деградация и унижение;

● Dirty Talk – Грязные разговоры;

● Сомнофилия – сексуальная активность со спящим партнером;

● Фингеринг и мастурбация;

● Гигрофилия – возбуждение от пота партнера;

● Вуайеризм;

● Секс перед зеркалом.

Автор не романтизирует и не пропагандирует насилие, токсичные отношения или незаконные действия. Все события и персонажи вымышлены и созданы исключительно для художественных целей в рамках жанра темной романтики. Если вы чувствительны к перечисленным темам, пожалуйста, воздержитесь от чтения или подходите к материалу с осторожностью.

Берегите свое ментальное здоровье.

Пролог

Тень

Я люблю ее, и это начало и конец всего.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Я убил ее соседа.

Его звали Эрик Мерфи. Друг Даны, и, надо признать, был хорошим парнем. Я проверил его, когда он только въехал: ни наркотиков, ни серьезных долгов, ни приводов в полицию. Стабильная работа в финансовой конторе, ипотека на тридцать лет и бывшая жена, которой он аккуратно платил алименты. Мои люди перетряхнули все его прошлое, вплоть до школьных оценок и медицинских записей о детской аллергии на арахис. Он был настолько чистым и предсказуемым, что даже скучно.

Я потратил почти год и вбухал целое состояние, скупая квартиры у упрямых собственников через подставные фирмы. Но деньги – всего лишь ресурс для создания безопасной атмосферы, где ничто не нарушает ее покой. И Эрик был единственным исключением по одной лишь причине: мне нравилось, как Дана улыбалась, когда тот травил свои дурацкие шутки в коридоре.

Видел эти моменты на записях с камер и часами напролет прокручивал их на повторе в своем кабинете, где на стене висели два десятка мониторов. Как она смеется, чуть запрокидывая голову назад и прикрывая рот ладонью. Как морщит свой маленький нос, когда его шутка оказывается особенно глупой.

Каждый раз одна часть меня хотела вырвать Эрику кадык. Схватить его за глотку и выдавить из него жизнь. Но другая, более прагматичная, понимала: пока Мерфи вызывает ее улыбку, он полезен.

Но вчера идиот все испортил. Снова включил свою гребаную музыку на полную громкость и нарушил сон моей девочки. Я увидел на мониторах, как в ее спальне зажегся ночник. Дана проснулась и металась по квартире почти час. Потом все-таки подошла к входной двери и подняла руку, но постучать так и не решилась. Моя мягкая, неконфликтная девочка. Наблюдая за ее мучениями, я не выдержал и приказал своим людям разобраться с ним. Вскоре дискотека закончилась, и малышка, наконец, вернулась в постель. Когда ее дыхание выровнялось, я принял решение убить Эрика.

Сегодняшний день стал настоящим испытанием на выдержку. Сидел на встречах, смотрел на рожи партнеров, кивал в нужных местах, а в голове прокручивал варианты, каждый кровавее предыдущего. Представлял, как ломаю ему пальцы один за другим, с наслаждением слушая хруст костей. Как втыкаю в его горло нож. С трудом дождался, когда он вернется с работы, посмотрит телевизор, сожрет пиццу и наконец-то уснет. Когда свет в окне погас, выждал еще час, отсчитывая минуты, а потом бесшумно пробрался в квартиру через соседский балкон.

В комнате стоял тяжелый запах выдохшегося пива и несвежего белья, смешанный с кислым духом пота. Идиот спал, раскинув руки, и мерзко похрапывал. Я замер над ним, разглядывая уязвимую, покрытую щетиной шею и то, как подрагивают его ресницы. Затем достал подготовленный шприц с концентрированным хлоридом калия, нащупал двумя пальцами пульсирующую вену и плавно нажал на поршень.

Он дернулся, тело выгнулось дугой в жесткой судороге. Глаза распахнулись, полные животного ужаса, но сфокусироваться уже не могли. Он попытался вдохнуть, закричать, но парализованные мышцы гортани не слушались, и изо рта вырвался только влажный булькающий хрип. Ноги и руки беспомощно заскребли по простыне в предсмертной агонии, пока сердце не сделало последний удар.

Я постоял еще немного над остывающим телом на всякий случай, прислушиваясь к тишине в квартире. Ничего. Только с кухни доносилось дешевое тиканье настенных часов. Убедившись, что все чисто, я покинул жилище тем же путем, аккуратно прикрыв за собой балконную дверь, и перемахнул через невысокое ограждение в соседнюю гостиную.

Единственное место во вселенной, где гребаный шум в голове затихает, когда мои легкие наполняются ее ароматом. Внутри черепа без остановки работает тупой бур. Он давит на глазные яблоки с такой силой, что хочется размозжить голову о стену, лишь бы это прекратилось. Убийства слегка приглушают визг металла до монотонного гула. Только ее запах способен выключить его. Но стоит мне выйти отсюда, а ее аромату выветриться из легких – шестерни заскрежещут снова.

Бесшумно прикрываю за собой балконную дверь и, затаив дыхание, крадусь в спальню. На пороге застываю и боковым зрением замечаю свое отражение в зеркале в полный рост. Темный силуэт, с ног до головы в черном. Рубашка плотно обтягивает плечи и торс. Прямые брюки не стесняют движений, позволяя двигаться абсолютно бесшумно. Даже дорогие кожаные туфли со специальной подошвой, которые поглощают звук шагов. И черная балаклава с прорезями для глаз.

Я отворачиваюсь и делаю первый полноценный, глубокий вдох, наполняя легкие до отказа. Смесь миндального кондиционера для белья, шампуня с ароматом пиона и ее кожи. Эффект мгновенный: гул в черепе, сверливший мозг весь день, ослабевает. Мышцы шеи и плеч расслабляются, и в глазах на секунду темнеет от резкого спада давления.

Я снова могу дышать. Как и каждую ночь последние два года, что прихожу сюда.

Наконец, отрываю взгляд от пола и смотрю на кровать. Моя спящая красавица, свернулась калачиком, занимая лишь крошечную часть огромного матраса. Светлая прядь волос упала на лицо, и едва заметно колышется от ее дыхания. Губы чуть приоткрыты, из них вырывается еле слышный выдох. Грудь медленно поднимается в ровном, спокойном ритме.

Моя девочка… Спит и даже не догадывается, что я здесь. Что стою в нескольких шагах и оберегаю ее сон.

Но мне мало. Только смотреть на Дану после суток разлуки – это не утоление жажды, а пытка. Секундное облегчение сменяется новым приступом голода. Мне нужно больше. Что-то материальное, что смогу унести с собой.

И я точно знаю, где это взять.

Тихо ступая по мягкому ковру, прохожу в ванную. Не включаю свет, ориентируясь по памяти. На ощупь достаю из корзины для белья пару черных кружевных трусиков. Пальцы безошибочно узнают тонкую сетку среди остальной одежды. Я возвращаюсь в комнату, и несколько секунд стою у изножья ее кровати, сжимая в кулаке маленький комок ткани.

Затем занимаю наконец кресло в углу, не издавая ни единого скрипа. Оно давно стало моим безмолвным сообщником с идеальным обзором. Поднеся ткань к лицу, я закрываю глаза и делаю еще один глубокий, медленный вдох. Ее личный, сокровенный аромат. Сладковатый, мускусный, чуть терпкий, с едва уловимой нотой геля для душа – такой же, как у меня дома. Запах заполняет легкие, и тело мгновенно отзывается. Джинсы становятся тесными, грубая ткань болезненно врезается в плоть.

Но не спешу прикасаться к себе. Еще нет.

Я держу ткань у лица одной рукой, снова и снова втягивая носом воздух, пока голова не начинает кружиться, а другой сжимаю подлокотник, впиваясь пальцами в потертое дерево. Мучить себя и растягивать агонию – моя любимая прелюдия последние несколько месяцев.

Если раньше я приходил сюда и часами мог просто наблюдать за тем, как спит Дана, то теперь каждая ночь превращается в войну с самим собой. Мне все труднее сдерживаться, чтобы не прикоснуться к ней и не убрать чертову прядь волос со лба. Я почти физически ощущаю на своих подушечках пальцев фантомный жар ее кожи. Фантазия жжет изнутри, отчего мышцы живота и бедер сводит судорогой.

Сглатываю вязкую слюну, челюсть ноет от напряжения. Хочется встать. Сделать три шага к кровати, лечь рядом и почувствовать ее тепло. Прикоснуться губами к запястью, прямо к тонкой синей венке, что едва заметно бьется под светлой кожей. Но вместо этого заставляю себя сидеть неподвижно. Еще несколько секунд смотрю на ее умиротворенное лицо, на то, как подрагивают длинные ресницы во сне. Пытаюсь дышать. Не получается.

К черту. Больше не могу.

Опускаю свободную руку к паху и обхватываю член сквозь жесткий деним. Он твердый до боли, рвется наружу. Но я, наоборот, мучительно медленно, растягивая каждую секунду, двигаю ладонью вверх-вниз. Шершавая ткань трется о чувствительную головку, царапает, и грубый контакт сводит с ума. Сжимаю член так сильно, что перед глазами плывут темные пятна, но не останавливаюсь. Не могу. Не хочу. Я полностью растворяюсь в Дане, в ее близости и запахе, который стал моим воздухом.

Внезапно она начинает ворочаться и бормотать что-то нечленораздельное во сне.

Я замираю, не веря собственным глазам. Дыхание застревает в глотке. Ее правая рука отталкивает одеяло, открывая мне вид на гладкую кожу плеча, на хрупкую ключицу, и скользит ниже, к плоскому животу.

Что тебе снится, моя девочка?

Ночная рубашка натягивается, и под ней проступают два упругих бугорка с отчетливо затвердевшими сосками. А потом ее пальцы исчезают под тонкой кромкой кружевных белых шортиков. Мое сердце пропускает удар и тут же заходится в бешеном, рваном ритме. Член дергается в плену джинсов, требуя свободы. Но я терплю, сжимая зубы до скрипа.

Сколько раз я уже находил разрядку, глядя на ее фотографии? Сотни. Дрочка давно превратилась в рутиу и перестала приносить удовольствие. Лишь способ спустить пар с приятным бонусом в виде ясной головы после. Но это единственная форма близости, которую я себе позволяю.

Секс с другими девушками недопустим. Я пробовал в самом начале. Первые несколько недель заставлял себя трахать безликих кукол, чьи имена забывал еще до того, как кончить им на спину. Лишь бы вытравить Дану из головы хоть на час. Но безуспешно. Несколько минут кайфа, а потом снова пустота и ее лицо перед глазами.

Дана.

Дана.

Всегда только Дана.

После пары таких жалких попыток я понял: мой член, мозг и больное сердце нашли ту, кого они хотят. Ни одна другая женщина больше не подойдет. Никогда.

И тут раздается ее вздох.

Дана снова шевелится, бедра слегка приподнимаются над матрасом. Следует еще один стон, уже громче. Ее прекрасные, бессознательные звуки расплавляют мне мозг вместе с последними остатками рассудка.

Видеть, как она ласкает себя – настоящий дар. Но не иметь возможности быть тем, кто вызывает ее стоны, и не дать ей то, чего она жаждет – это, блядь, чертова пытка.

Но кого она представляет? Какому ублюдку позволяет прикасаться к себе?

В голове на секунду вспыхивает чужое, размытое лицо, и я чувствую во рту привкус металла и собственной крови от прикушенной щеки.

Я должен быть там. В ее снах. В ее мыслях. Внутри нее. Везде, где только можно.

– Дана… – шепчу я в пустоту. – Что ты со мной делаешь?

Рядом с ней, как обычно, все правила летят к черту, вместе с моей выдержкой. Нахожу замок ширинки и резко тяну вниз. Скрежет молнии кажется оглушительным, но, к счастью, Дана не просыпается, лишь издает еще один тихий стон. Вытаскиваю наружу свой твердый член и торопливо, почти с остервенением обматываю вокруг него ее трусики. Затем начинаю грубо дрочить, не отрывая взгляда от Даны ни на секунду. Моя рука двигается в унисон с ее сбитым дыханием и тихими стонами, которые никто и никогда не услышит кроме меня. Иначе он просто перестанет дышать. Навсегда.

А мысленно прокручиваю очередную фантазию, где я не дрочу в кресле, а зарываюсь лицом в ее теплую плоть между бедер. Вдыхаю ее пьянящий аромат, слизываю языком солоноватую сладость с кожи, касаюсь нежных складок мозолистыми пальцами. А Дана извивается подо мной, дергает меня за волосы, и громко стонет мое имя.

Реальность и фантазия смешиваются, когда Дана приближается к собственной разрядке. Ее тело напрягается, бедра толкаются вверх, навстречу призрачному любовнику из сна. Мой пах сводит судорогой, движения становятся рваными, грубыми. Еще немного, еще чуть-чуть…

– Нгхх… ммм…

Ее рука соскальзывает в последний момент, а с губ срывается тихий всхлип разочарования.

И вот так тонкая нить моего контроля рвется.

Я поднимаюсь с кресла и бесшумно подхожу к кровати. Опускаюсь на колени и осторожно отвожу ее руку в сторону. Несколько секунд слежу за ее лицом, вслушиваясь в ритм дыхания, чтобы убедиться, что она крепко спит. Затем медленно, буквально по миллиметру, отодвигаю ткань шортиков, открывая себе вид на розовые складки и блестящий от влаги клитор. Кожа горит под моими пальцами, когда я нежно ласкаю узелок нервов.

Дана хмурится во сне, и дергает бедром. Я замираю. Сердце пропускает удар. Если она сейчас откроет глаза…

Я понимаю, что это ненормально, опасно и могу потерять все. Но я готов рискнуть.

Дана издает тихий, неопределенный звук, когда я склоняюсь ниже. Адреналин сильно бьет мне в голову. Свободной рукой снова обхватываю член сквозь шелк ее трусиков и продолжаю дрочить, полностью синхронизируя свои движения с покачиванием ее бедер. Мой палец кружит по клитору, слегка надавливая. Она становится все более мокрой, как ее соки пропитывают не только мою кожу, но и щетину на подбородке. Тело малышки начинает дрожать от наслаждения, а тихие стоны превращаются в нечленораздельное бормотание.