с точки зрения закона, только преступление сердца, а сердце для закона неважно, если речь не идет об убийстве. – Я могла бы убить его, – сказала сестра.
Сестра закрыла лицо руками, но, как бы грустно ей ни было в тот момент, я поняла, что все будет хорошо. У нас нет денег. Это все. Это же обычное – ни у кого нет денег. В этом-то и весь смысл, правда? У нас были деньги, тогда как ни у кого их не было. А теперь мы будем как все. Или даже станем беднее всех. При этой мысли у меня с души словно камень свалился.
Особенно хороша она была, когда случалось что-то по-настоящему плохое или кто-то умирал, причем не столько в практическом отношении, сколько в том, чего люди обычно чураются, – например, навестить родственников умершего. Она знала главное – не нужно избегать случившегося, притворяться, будто ничего не произошло. Она знала, что в горе нужно погрузиться.
она может случайно оказаться возле овечьего пастбища, и тогда фермер Тернер ее пристрелит. Наша разумная мама спросила, почему же мы никогда не запираем блядские ворота, коли так беспокоимся.
От всего этого у меня разыгралась мигрень, и я пообещала себе в будущем говорить только правду, чистую правду и ничего, кроме правды, ведь управляться с ложью – сущий кошмар.