Джейн, кстати, сама заслуживала истории и ее переложения. Честно говоря, хоть чемодан и запомнился больше всего, но его кожа не было основной чертой или даже характеристикой Джейн. Джейн была копией Джулии Робертс. И будучи этой копией, понимала о себе несколько больше, чем Вы ожидали бы от Джулии Робертс.

Вот эта Джейн и рассказывала Арине про то, что Хироси был просто невероятно обеспеченным, знающим толк в антиквариате. Умным бизнесменом, который летал по всему свету, открывая новые магазины, и был настоящим героем, в ее, Джейниных аристократических глазах.

Вот этот Хироси и вел ее, Арину, в самый дорогой японский ресторан в Лондоне. Далеко, по темному парку. Лондонскому темному парку, который вечером обычно закрывается, посередине – большой фонтан, и вообще – все так романтично, под платанами, и звездами на небе. Там, в этом далеком ресторане, была еда, которую Арина никогда раньше не пробовала. Было ее мало и была она разная. Неожиданные рыбы, приправы, странные блюдечки, и загадочная улыбка полугейш, которые это все им подавали.

Еда восточная такая особая. Странная дама, тоже, видимо, гейша, в кимоно, не сидела, а стояла над их столиком, и что-то упорно жарила на маленькой сковородочке, пока Арина слушала Хироси, который не поворачивал к ней головы, а весь вечер проговорил с гейшей. Вино было такое сильное, что Арине сразу стали чудится какие-то восточные шатры поблизости, сказки, изумруды. Хироси стал слегка двоится – его очертания, лицо, то увеличивалось в тумане, то уменьшалось, – постепенно растворялось в странной дымке этого сна… Суши Арина раздала наутро в лондонском общежитии японским студентам… Так и не могла попробовать еду, и рыбу, жаренную на огне. Только от ужаса выпила все вино и совершенно забывала события предыдущей недели.

3.

Критский! Тебе за меня стыдно, да? Критский! Я совсем не умею жить. Снова какие-то глупости пишу, да?

Арина быстро собиралась на пляж Черного моря, впопыхах отвечая на почту и письма, собирая чемодан, готовясь к сегодняшнему отлету. Поезд был ночью, а самолет в Петербург – наутро.

Критский, я все равно не смогу тебя никогда забыть. Буду видеть и узнавать в каждой птице, как когда-то тебе написала впервые.

Вошедшая уборщица поставила на стол виноград и призывно улыбнулась. Приветливо, как сто лет назад, и вопрошающе, конечно. Теперь, да и давно – как на западе. Хочет получить чаевые.

Арина снова поняла, что еще столько не успела сделать, и, хватаясь за эту возможность, окрыленная ею же, попыталась сдвинуться, наконец, вперед, побежать отсюда, побежать на улицу.

Потом звонили из больницы, потом – из школы. Это снова тонула ее мечта в суете над пропастью странного времени, когда было непонятно, совсем неясно, как жить дальше.

Я, когда смотрю на море, или вхожу в него, снова все забываю. Я только боюсь, что они меня совсем поглотят, как море. Со своей этой карьерой, заботами, спорами. Это все – не мое, не моя жизнь. Ведь ты прекрасно знаешь, что я никогда не стану другой. Как они не пытаются. Вставят в меня чипы, свяжут мне руки. Я все равно другой не стану. Буду всегда тебя любить. Ночью просыпаться, глядеть на тебя, целовать твои глаза, часами смотреть на твое дорогое лицо.

Сережа тоже стал похож на Критского. Плечи расправились, он возмужал. Как будто перенял все-таки его черты. Это было прекрасно, и одновременно боязно даже.

Почему-то вспомнила Арина как ездила на юг со своей подругой, совсем еще в юности. И как было все не так, и ни о чем. Как же так получается, что у нее всегда сознание находится где-то не с ней, совсем в другом месте? Как же ей все это удается представить так здорово, как будто бы наяву?

Еще почему-то вспомнилось, как два года назад устраивали пышный праздник в редакции известного журнала, и зал был набит до отказа. Дошли туда вместе с Олегом, которого она незадолго до этого встретила на улице, и который, как давний знакомый, тут же позвал ее туда, куда шел, а именно в старинное здание, где и была назначена встреча. Давно не виделись, решили вспомнить.

Посреди рабочей недели.

Критского, как обычно – не было и духу близко. Уехал из города, по своим делам, не сказав, куда. И телефон отключил.

Арина смотрела поверх голов русской интеллигенции, которая с упоением слушала еще одну речь, дружелюбно произносимую на сцене.

„Господи! Когда это закончится!“ – съежившись от нетерпения, с ужасом думала Арина, глядя вокруг, оборачиваясь, пытаясь остановить взгляд, который блуждал меж лиц и проходов, не в силах задержаться хоть на чем-то. Вот это все, чем я жила такие долгие годы. Авторитеты, цитаты…

Она долго слушала, как кто-то в очередной раз делал сообщение на тему. В зале становилось еще более душно, так душно, что хотелось встать и убежать.

Но убежать было неудобно. Лучше всего было бы заняться домашним хозяйством, наконец. То есть не убежать, резко, а просто уйти домой. И это было бы правильное решение, и это – то, чем она так успешно занималась последнее время. И это то, что она не сделала в этот вечер.

Но нельзя же было совсем оставить работу. А на работе важно было не пропустить вот это событие, пойти в редакцию. Не говорить же Олегу, что ей здесь так скучно, что, вот, умрет через секунду. Сама ведь только что радостно напросилась.

Было много известных людей. Арина чувствовала, что хорошо выглядит, и что все на нее, как бывало раньше – смотрят. Улыбаются. Ужасно удивились, похоже, что Олег пришел не один, а – с ней.

Олег был молод, хорош и умен. Арина знала, конечно, что он ее как-то совсем забыл последнее время, но это ее в общем-то и не беспокоило. Стала она беспокоиться только, когда на сцену вышла фотомодель и стала рассказывать о ее, Арине, близком друге. Снова вспомнился этот анекдот мамы про школьную учительницу, которая еще в первом классе сказала одной своей ученице: „Что в жизни-то делать будешь?! Такая страшная, да еще и – дура“!

Тяжесть в ногах. Арина чувствовала, как свело скулы. Уже позже, во время банкета, заметила подстриженную странную девочку. Она ходила вдоль зала, вокруг расставленных столов, и давала всем подряд откусить свой пирожок. Это несчастье в виде девочки и ее пирожка было столь страшным, что Арина еще раз подумала – как она могла вернуться в это несемейное глупое прошлое людей, которым некуда спешить, людей, которым не нужно утром вставать, которым не нужно идти в детский сад.

К ней подошел известный режиссер, от которого когда-то прыгнула в окно жена. „Это он!“ – прошептали рядом. От правды жизни Арине стало даже как-то легче. Пафос куда-то пропал, стало грустнее, но и смешнее все-таки, все одновременно.

А потом она долго, уже вся заплаканная, говорила что-то известному поэту, говорила, говорила… Он тоже ей что-то говорил.

„Он вернется, да?“ она повернулась, и внезапно – оступилась, даже слегка качнулась. – „Вы мне, наверное, не верите, смеетесь?“

– Почему я не верю? Охотно! – поэт тряхнул шевелюрой.

– Думаете, что не бывает?

– Конечно, бывает!

Замолчала, пытливо глядя в его глаза:

– Вы меня не знаете?

– Знаю! – поэт презрительно, и одновременно одобрительно снова кивнул головой.

Так ей показалось.

– Я Вам писала как-то!

– Я помню. Помню. А вы разве не читали наш журнал? Мы много публикуем…

Арине хотелось сказать, что ситуация давно изменилась, что и читать-то не нужно. И писать не нужно. Время улетело вперед с такой скоростью, с какой никто не ожидал, и то, что раньше было – важно, теперь стало – совершенно неинтересно и, вот совсем, – неважно. Она не хотела обижать поэта пресловутым индексом Хирша.

Олег целовал ее в машине как сумасшедший. Это было так здорово и прекрасно, этот его поцелуй сумасшедший, такой долгий, и мягкий. Неожиданный и совсем из юности. Потом, как когда-то давно, они сидели уже на скамейке, на одной из автобусных остановок на Невском проспекте. Ночью, рядом с Театром Комедии, и снова целовались. „Как в детстве!“ – хотелось снова сказать Арине.

Потом они ехали, долго-долго, куда-то далеко. Она помнила только, что снова как будто бы растворилась уже совсем надолго. В мире куда-то растворилась, как будто бы сознание покинуло.

– Тебе эта девушка понравилась? – спросила она, наконец, Олега, когда такси затормозило у ее дома. – Неужели это может быть нужно?

– А что ты вообще знаешь о том, что мужчине нужно? – спросил Олег, а потом вновь обнял ее, напоследок.

Арина вернулась поздно, а потом все писала, писала Критскому послания. Засыпала, а потом снова писала. А он все не отвечал, и не отвечал. Он тогда так надолго пропал, на полгода, кажется. Совсем не отвечал.

А ей все равно казалось, что на тот праздник она поехала с Критским.

4.

В самолете напомнили, что нужно надеть маски и пристегнуть ремни. Иначе выведут из салона. Она откинулась на сидение, и уставилась в иллюминатор. Чувствовала себя спокойно. Уверенно. Тепло по всему телу вдруг переполнило, и она представила, совершенно неожиданно для себя, как в какой-то момент, гуляла по парку, к ней подошел странный молодой человек, и долго-долго ей что-то рассказывал. Он был особый, ни на кого не похожий. Рассказывал ей о казаках, об эпохе застоя. Говорил о том, как было плохо, и как сейчас хорошо. От человека этого шел такой внутренний свет, такая радость переполняла его, что ей даже показалось в какой-то момент, что он был священником, или, вот, совсем каким-то другим. Может быть, каким-то ученым. Человеком совсем из другого, неартистического, необыкновенного своей простотой и дружелюбностью мира.

Надо же!

Она пыталась спросить его о Критском, но почему-то задавала вопросы про чашу Грааля, про историю, как будто бы говорила с ходячей энциклопедией, которая должна была ей все объяснить, а заодно и передать частицу тепла и уверенности. От него, от этого человека, шла какая-то невероятная радость и чистота. А разговор ее успокоил. Он спрашивал ее о рассказах, которые она пишет. Как-то даже пошутил, легко и приятно. О чем, спрашивает, она пишет. Все уточнял. Уточнял. Заботливо. Внимательно. Она постеснялась спросить, откуда он. И чем занимается. И, правда, наверное, священник.

Или…

В тот день бежала домой, как будто бы кто-то вдохнул в легкие кислород, так запросто данный, так странно не сочетающийся с теперешней жизнью.

Критский! Я не хочу на Черное море, слышишь! Я хочу только на остров Крит! Хочу гулять там под раскаленным солнцем, ничего не есть! Не болеть тобой больше! Или – болеть! Я хочу лежать на том пляже, куда ты тоже приезжал, и обо всем этом здешнем – забыть!

Критский звонил неожиданно, и всегда в момент, когда было, действительно, нужно и необходимо. На этот раз она взяла трубку быстрее обычного:

– Ростелеком! – сказали на другом конце провода, а она только успела выключить аппарат, пока самолет разгонялся и набирал скорость для взлета!

Через несколько минут, перегнувшись через кресло, и отстегнув ремни, она с удивлением обнаружила, что Критский сидел, как ни в чем ни бывало, за ней, на другом ряду, и ехидно глядел в окно, как будто бы вновь констатируя глупость, провалы памяти и ошибки ее женской природы.

– Ты как будто бы все время куда-то уходишь, улетаешь, – дружелюбно констатировал он, удобно устраиваясь в кресле и надкусывая яблоко. – Хорошо отдохнули?

Она отвернулась к окну и уставилась в иллюминатор, пытаясь вспомнить, когда они последний раз летали с Критским на юг, в Прагу, и в Лондон. Кажется, всего год назад, или три.