Я вдруг представил, что он и правда очень сильно заболел. И… и с родителями тоже что-то случилось. И они не вернутся. И останусь я один. Дохотелся. Что мы с Леськой будем делать?.. Одни?!. Потому что представить, что и Леська куда-то денется, я уже не смог.
Леська до школы ещё успевает развести бурную деятельность: – Ему надо пить! Я поставила морс, не забудь выключить! Поить каждый час! И строго соблюдать рекомендации врача!
Он резко садится, смотрит на меня мутными глазами и сваливается опять. В общем, еле растолкал! Прямо как Леська, это он взрослеет, что ли, так? К школе готовится?
Откуда он это знает? Про цвет гусей и подъёмные краны. Может быть, видел во сне? Проехал свою остановку, придётся возвращаться. А всё же как хорошо, что я отдал Леське свой телефон!
Он прожил хорошую хомяковую жизнь. Ты, я думаю, был ему неплохим другом. …Это у когда у соседа собака умерла, папа ему так говорил: «Она прожила хорошую собачью жизнь». Андрей ткнул меня кулаком в плечо и отвернулся. И мне вдруг стало чудовищно стыдно, что я не дал ему списать физику.
Он подумал, что вокруг него уже давно всё чёрно-белое. И он даже забыл, что бывают цвета. Смотрел, смотрел на свои линии и на сами карандаши – и даже зажмурился, до того это было ярко. И тут человек заплакал.
Я, честно говоря, поначалу и правда хотел разрезать Солдата, а потом склеить его скотчем. Но не смог – он уже стал живой. Ну, и с ножницами вышло тоже неплохо, хоть и не такой триллер, как можно бы.
Вот такие красивые стихи читала Кира, а Агриппина посмотрела просто. Надо же. Как это много. Хотел бы я с ней встречаться? Нет. Когда встречаешься – надо же что-то говорить, а я не знаю, что. И с Кирой то же самое. Нет, я лучше просто буду смотреть.