«Парижская дама»
Нина Берберова родилась в Петербурге в 1901 году в семье с разными корнями: по отцовской линии — выходцы из крымских армян, по материнской — тверские помещики. Она окончила гимназию, училась на историко-филологическом факультете в Ростове-на-Дону, а затем вернулась в Петроград, где в 1921 году вошла в поэтические круги. Первое стихотворение Берберовой вышло в феврале 1922 года в небольшом журнале к годовщине литературной группы «Серапионовы братья». В июне того же года она уехала из России вместе с супругом Владиславом Ходасевичем. По документам причиной значилось «поправление здоровья» и «поправление образования», но сама Берберова позже говорила, что не знала, что уезжает навсегда.
Она жила в нескольких странах Европы, окончательно обосновалась в Париже и много лет сотрудничала с газетами русской эмиграции. После войны Берберова переехала в Соединенные Штаты, преподавала в Йельском* и Принстонском университетах, сохранив в багаже архив Ходасевича и собственный многолетний опыт работы в литературе. В биографии Берберовой регулярно повторяется мотив автономности. В автобиографии «Курсив мой» она называла отъезд из послевоенной Франции «самым трудным сознательным выбором».
Книгу «Блок и его время» Нина Берберова подготовила в эмиграции, написав ее в 1946 году по-французски для зарубежного читателя. Выход книги был приурочен к двадцатипятилетию со дня смерти поэта, но издание появилось только в середине 1947 года. Берберова стремилась соединить литературную биографию с художественным повествованием и показать атмосферу рубежа веков — от культурной жизни до революционных событий. В книге она пишет о переменах в творчестве Блока:
И московским, и петербургским символистам одно казалось несомненным: Блок уже не был певцом Прекрасной Дамы; он стал человеком современной России; с больной совестью, полный неутолимой тоски, он трезво смотрел в будущее. Он перерос свою школу, перерос учителей: он не страшился слов, не стыдился слез.
Некоторые суждения она пересказывает от первого лица — например, о последних днях поэта: «Нас было человек десять, собравшихся вокруг его смертного ложа». Книга вписывается в ряд ее документально-биографических исследований и продолжает интерес к судьбам творцов, который проявился и в работах о Чайковском и Бородине.
Берберова подробно и довольно поэтично описывает каждый жизненный этап Блока, пропуская незначительное и давая широкие мазки событиям, которые повлияли на поэта. Она также рассказывает о произведениях, которые наиболее ярко отразили каждый жизненный этап. Но среди всего наследия Берберова отчетливо выделяет три — цикл стихов о Прекрасной Даме и поэмы «Возмездие» и «Двенадцать».
Поэт Любви
В книге Нины Берберовой формирование цикла стихов о Прекрасной Даме представлено как прямое следствие того внутреннего переворота, который произошел в Блоке с конца 1898 года. По словам Берберовой, юношеские стихи Блока были «безликие, тусклые, зачастую банальные», и только знакомство с поэзией Владимира Соловьева дало форму тем идеям, которые давно «бродили» в нем. Блок вспоминал в своих дневниках: «ни строки так называемой новой поэзии я не знал до первых курсов университета… всем существом моим овладела поэзия Владимира Соловьева».
Берберова подчеркивает, что образ Вечной Женственности, связанный с соловьевской традицией, стал для молодого Блока «смыслом и целью мироздания» и привел к появлению первых стихов будущего цикла. Исследовательница отмечает, что Блок назвал свои ранние записи «дневником», и в толстой тетради с пушкинским эпиграфом были зафиксированы первые стихи о Прекрасной Даме. В этих тетрадях появилась и Люба Менделеева — «в большом крепком доме», где она расчесывала на солнце свои волосы, где «берет, перо, бант» Гамлета входили в его стихи и где он переделывал для нее «песенку Офелии».
Образы этого цикла связаны с конкретными обстоятельствами: поездками в Боблово, «осыпанными светлячками кустами», окнами бобловского дома, лесными прогулками, зарей нового века. Блок писал: «[Мои] лирические стихотворения… с 1897 года можно рассматривать как дневник». Его записи отмечены пометами «до света» и «после света» — стихи, созданные «перед ежедневными поездками к Менделеевым» и «по возвращении оттуда». В дальнейшем облик земной девушки постепенно соединялся у Блока с образом Софии Премудрости Соловьева. Берберова приводит строки, которые переживал Блок:
Знайте же: Вечная Женственность ныне
В теле нетленном на землю идет.
(Из стихотворения Владимира Соловьева Das Ewig-Weibliche).
После смерти Соловьева этот образ для Блока окреп и стал восприниматься как «вечно юная София Премудрость», а сама девушка — как «Мировая душа» и «Жена, облеченная в солнце».
В письмах и дневниках, которые цитирует Берберова, Блок фиксировал развитие чувства и поэтического образа. Так он писал: «В том же мае я впервые попробовал «внутреннюю броню»… это, по-видимому, было преддверием будущего «колдовства». А затем: объектом его призвания «было одно и то же лицо», которое в первом шахматовском стихотворении «приняло странный образ «Российской Венеры». В другом месте он отмечал: «Толпой… я увлечен на обожание красоты» и «ее земной образ… вызвал во мне бурю торжества».
Первые читатели цикла — Андрей Белый, «аргонавты», Сергей Соловьев — воспринимали эти стихи как непосредственное свидетельство живого мистического опыта. В письме Сергея Соловьева Белому говорилось, что Блок «совершенно конкретно относится к теме Софии Премудрости» и видит в ней «близкую, любимую женщину». Когда Белый получил блоковские стихи, он увидел в них все то, что «аргонавты» не могли выразить словами, и написал, что Блок нашел свою «темного хаоса светлую дочь».
Именно эти ранние стихи впервые сделали Блока известным: в 1903 году они появились в альманахе «Северные цветы» и «Новом пути». Часть цикла оставалась неопубликованной, но в рукописях уже просматривался дневниковый характер всего свода: «вот она на берегу озера, у окна, на углу улицы». Тогда же «аргонавтам» была раскрыта тайна: Прекрасная Дама — это Любовь Дмитриевна Менделеева.
Берберова отмечает, что цикл — более восьмисот стихотворений — воспринимался современниками как откровение, хотя критики высмеивали «Прекрасную Даму», считая все это «сумбурным и напыщенным». Тем не менее весной 1904 года в издательстве вышла первая книга Блока, и в этот момент сам поэт уже переживал внутренний перелом. По словам Берберовой, в печатном виде «Стихи о Прекрасной Даме» представали как «чистая поэзия», лишенная признаков «модернизма», ближе к «английским и немецким романтикам» и русской сказочной традиции. Берберова пишет, что «Стихи о Прекрасной Даме» вечно пребудут одним из самых совершенных творений русской поэзии».
Поэт Петербурга
Незавершенная поэма Александра Блока «Возмездие» возникла сразу после похорон его отца в Варшаве. Берберова подчеркивает, что произведение выросло из той посмертной близости к отцу, которую поэт ощутил впервые, и называет эту связь главной внутренней причиной замысла поэмы. Когда в 1910 году Блок начал работу, его поэтическая зрелость, по словам Берберовой, достигла полного развития. Она пишет, что «пролог и первая глава — истинные шедевры», в то время как вторая глава осталась незаконченным фрагментом, а третья — лишь наброском. Блок в предисловии 1919 года объяснял:
Не чувствуя ни нужды, ни охоты заканчивать поэму, полную революционных предчувствий, в годы, когда революция уже произошла, я хочу предпослать наброску последней главы рассказ о том, как поэма родилась, каковы были причины ее возникновения, откуда произошли ее ритмы.
Он перечислял обстоятельства, определившие ритм и тему замысла: смерть крупных деятелей культуры, «кризис символизма», появление новых направлений и «мужественное веяние» зимы 1911 года. Берберова приводит его слова: «ясно стал слышен северный жесткий голос Стриндберга», в воздухе уже ощущался «запах гари, железа и крови».
Блок связывал эти события с выбором размера поэмы. Он писал, что «простейшим выражением ритма того времени… был ямб», и именно он определил форму «Возмездия». Поэт дал развернутое описание первоначального замысла: пролог, три главы и эпилог, объединенные общей темой «звеньев единой цепи рода». Эта тема сформулирована Блоком как движение поколения от подъема к падению: «отдельные отпрыски всякого рода развиваются до положенного предела и затем вновь поглощаются мировой средой». Берберова приводит развитие его мысли: в каждом новом звене «зреет и отлагается нечто новое и нечто более острое», хотя само человеческое существование оказывается истертым: «был человек — и не стало человека».
Первая глава была задумана на фоне 1870-х годов, русско-турецкой войны и народовольческого движения. В эту семью входит «демон», человек с чертами Байрона, первый знак «индивидуализма». Вторая глава должна была показать судьбу его сына — героя конца XIX и начала XX века. Берберова подчеркивает: Блок успел написать лишь вступление, в котором намечен образ «бесчувственного сына нашего века». Третья глава, оставшаяся наброском, переносит действие в Варшаву и выводит к могиле отца, где завершается судьба второго героя и появляется новый отпрыск рода. Берберова подробно описывает и замысел эпилога: «младенец… на коленях простой матери», который произносит строки: «И за тебя, моя свобода, взойду на черный эшафот». По словам Блока, это должно было стать завершением «круга человеческой жизни» и последним звеном цепи.
Существенным элементом структуры поэмы стал лейтмотив мазурки — танец, который, по словам Блока, связывает главы. Он должен звучать из окна петербургской квартиры в первой главе, греметь на балу во второй и «звенеть в снежной вьюге» над Варшавой в третьей.
Берберова приводит и личные записи поэта. В третьей главе Блок писал: «Да, сын любил тогда отца!» В письме из Варшавы — что в отце видит «благородство и высоту его духа» и «какое-то необыкновенное одиночество». Эти строки помогают увидеть ту посмертную близость, которая дала начало замыслу. В прологе, как пишет Берберова, ямбический ход напоминает пушкинский строй. В первой главе Блок описывает XIX век как эпоху «спокойную, простую, деятельную», но затем показывает, как начинается распад. Он фиксирует признаки перемен:
Рожком горниста — рог Роланда
И шлем — фуражкой заменя…
Блок связывает наступление нового времени с «неслыханными переменами» и «невиданными мятежами», приводя строки о «страсти и ненависти к отчизне» и «черной, земной крови». Далее поэма переносит героя к Петербургу. В начале второй главы юноша бродит вдоль набережных Невы и обращается к городу: «О, город мой неуловимый, / Зачем над бездной ты возник?». В этих строках слышатся отзвуки петербургской темы — той, что проходила через строки Гоголя и Достоевского, и которая, как отмечает Берберова, стала одной из важных линий творчества Блока.
Поэт революции
По словам Нины Берберовой, подход к поэме «Двенадцать» складывался у Блока задолго до ее появления. Уже в 1908 году он «предчувствовал скорбную судьбу России». Его не занимали политические схемы, он думал о том, «как сохранить бессмертную душу его страны» и видел впереди «ожесточенную борьбу во спасение вечных частиц» этой души. Россия стала для Блока новым обликом Вечной Женственности: сначала «вечно ясной», затем — с «дикими» чертами, искаженными страданием, которые напоминали ему образы Фаины и Кармен. Из этих образов выросла мысль о «роковой стране», о ее «пьяном голосе» и «разбойной красе», и именно отсюда Блок подошел к «Двенадцати».
Берберова подчеркивает, что толчком к поэме стал не политический выбор, а «дух народного мятежа», который Блок остро ощутил зимой 1917—1918 года. Перед ним стоял вопрос: «с Богом» ли этот мятеж или «против Бога». В этот момент он вспоминал, как сам смеялся над «куцей конституцией», ненавидел «барыню в каракуле», поддерживал события 1905 года и приветствовал перелом 1917 года. Его «пейзаж души», пишет Берберова, давно состоял из «ветра, вьюг, диких далей», и он «уже давно носил в себе скуку смертную».
Работа над поэмой совпала с тем временем, когда Блок сформулировал свою позицию в статье «Интеллигенция и революция». В ней поэт отмечал, что интеллигенция, которая добивалась политических перемен, «должна принять Октябрьскую революцию без колебаний» и «примкнуть к ней». Он писал, что революция вот-вот «приоткроет истинное лицо народа», и он ее «полностью поддержал». Берберова подчеркивает: статья и поэма «Двенадцать», написанная месяц спустя, — главные произведения Блока о революции. По наблюдению Берберовой, Блок ясно видел гибель тех, кого захлестнули события. Он писал:
Те из нас, кто уцелеет, кого не «изомнет с налету вихорь шумный», окажутся властителями неисчислимых духовных сокровищ.
И напоминал:
Мы — звенья одной цепи. Или на нас не лежат грехи отцов? — Если этого не чувствуют все, то это должны чувствовать «лучшие».
Блок требовал от интеллигенции «избегать всего буржуазного», «не оплакивать умерших идей» и «слушать музыку будущего», которая «звучит в воздухе». В письмах и статьях он повторял:
Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию.
Берберова подробно описывает, как образ поэмы возникал из звуков и ночных шагов. Блок заставлял себя «вслушиваться в музыку революции», и в эти минуты исчезали «низость, пошлость, тупость» окружающей жизни. Тогда из метели перед ним возникал образ Христа — «женственный призрак», который внушал ему ужас и отвращение, но от которого он не мог отвести глаза. Блок писал: «Если вглядеться в столбы метели на этом пути, то увидишь Иисуса Христа». И добавлял, что «Христос перед ними — это несомненно» и страшно лишь то, что «Он опять с ними».
Берберова подчеркивает: в поэме нет вымысла. «Именно так маршировали они через Петербург зимой 1918 года», — пишет она: «круша, убивая, насилуя, горланя песни, с винтовкой за плечами». Их видели у Пряжки, вдоль Невского, в Летнем саду и на набережных, засыпанных осколками стекла. И впереди этих людей Блок видел тот самый «женственный призрак», столь же реальный, как они сами.
Реакция современников на «Двенадцать» была однозначной: правые считали поэму кощунственной; левые — «устаревшим символом». Каменев утверждал, что «эти стихи не следует читать вслух», потому что поэт будто бы «осветил то, чего старые социалисты опасаются». Троцкий советовал ему «заменить Христа Лениным». Но при этом «Двенадцать» стала заработком семьи Блока: каждый вечер Любовь Дмитриевна читала поэму в артистическом кафе, где собиралась пестрая публика, которая называла ее «женой знаменитого Блока, продавшегося большевикам». Работа в театре была для нее невозможна, и чтения поэмы стали основным доходом.
«Двенадцать» — первое революционное произведение Блока. В поэме поразительно смелым образом использованы уличные песни и разговорная речь. Нина Берберова сравнивает этот прием с тем, как Лермонтов в своей «Песне про царя Ивана Васильевича…» возвратил былинный фольклор. Точно так же Блок «увековечил фольклор революционный». Так, по словам Берберовой, поэма стала итогом долгого внутреннего пути Блока и частью той «музыки революции», к которой он прислушивался «всем телом и всем сердцем».
