Цитаты из книг автора «Николас Старгардт»

Берлинцы научились мастерски находить в городе места для убежищ и знали, где и когда лучше прятаться. Приезжих поражала новая атмосфера юмора, жизнестойкости и готовности бросить вызов врагу.

В то время как в целом никто не оспаривал обоснованности ведения Германией войны, изменения происходили под влиянием момента – по мере того, как страну раз за разом охватывали волны политических надежд и страха. Ни церкви, ни нацистская партия не предоставляли вразумительной интерпретации массовой гибели людей.

В то время как партия и церковь продолжали проводить публичные ритуалы поминовения усопших, ни та ни другая не наблюдала признаков роста своего морального авторитета.

Знакомый язык или набор ритуальных действий не подходили для выражения всего пережитого населением северо-западных городов Германии. Мало кого утешал блеклый посыл религиозного покаяния. Он не давал выхода гневу и ярости, как не сулил и защиты.

Молниеносный ответ военных не означал разрешения моральной дилеммы вокруг «еврейского возмездия», но фактически положил конец кризису на домашнем фронте, показав, что Германия далеко не так беспомощна, как казалось месяцем ранее.

Они теперь больше всего хотели какого-то решения на западе, способного помочь усилить их позиции для продолжения боевых действий на востоке.

Чем шире распространялась осведомленность в вопросе, тем более мрачный характер приобретали ожидания развязки. Чем обернется война геноцида для самих немцев?

На протяжении августа нацистский режим предпочел отступить. Гестапо не устраивало облав, не хватало людей за разговоры по доносам информаторов СД, даже когда призывы о смене режима звучали открыто. Затем, в начале сентября, пропагандистская машина начала реагировать.

С нацистской точки зрения, уже сами по себе разговоры о «еврейском возмездии» на протяжении кризиса после налетов на Гамбург означали гол в ворота немцев. Они не только красноречиво заявляли о провале на военном поле, но и оспоривали саму законность режима, поскольку он в соответствии с его собственными базовыми ценностями показал себя слабым.

Разговоры служили способом высказать подспудный страх, что союзнические бомбежки по сути – месть и цель их, вполне возможно, уничтожение немцев. Граждане Германии в тот момент говорили не о бедах замученных евреев, а о собственных тяготах и заботились о своих перспективах. Коль скоро люди вынужденно испытывали вину и сожаление, признание ими зла неизбежно переплеталось с главенствующим чувством собственной уязвимости и роли жертв, ведомых на заклание.