Коготь ждал его в своей «конторе» — так он называл бывшую судейскую комнату, где когда-то, в другую эпоху, толстые мужики в полосатых рубашках смотрели на поле и принимали решения, от которых зависели судьбы команд. Теперь здесь стоял стол из двух досок на кирпичах, горела коптилка из банки из-под тушёнки, а на стене висела карта — не мира, нет, карта того, что осталось от города в радиусе пятидесяти километров. Красными крестиками на ней были отмечены места раскопок. Чёрными — места, где копать больше не стоило, потому что там умирали.

Клин вошёл, поёжился от сквозняка и положил на стол свой мешок. Не спеша, с той особой медлительностью, которая в этом мире заменяла рукопожатие: я не боюсь, я не тороплюсь, я контролирую ситуацию.

Коготь сидел за столом, подперев голову металлической рукой. Протез тихо гудел — кто-то из местных умельцев когда-то собрал его из запчастей военного дрона, и с тех пор он работал почти безотказно. Почти. Иногда, в сырую погоду, пальцы начинали подёргиваться, и тогда Коготь пил настойку из какого-то корня, которая пахла хуже, чем тухлые козы, но помогала. В этом мире всё пахло плохо, но помогало. Кроме надежды.

— Показывай, — сказал Коготь. Голос у него был низкий, простуженный — такой бывает у людей, которые слишком много кричали на ветру. — Не томи. Я человек занятой.

Клин достал диск. Тот самый, с зелёной меткой. Герметичный корпус блеснул в свете коптилки — неярко, но достаточно, чтобы Коготь присвистнул. Металлические пальцы щёлкнули, сжались в кулак, разжались.

— Военная серия, — Коготь взял диск, поднёс к глазам. Близоруко прищурился — зрение у него было ничем не лучше Клинового, просто он не носил очков, потому что они мешали ему изображать крутого. — Целый. Без трещин. Где взял?

— Нашёл.

— Нашёл он, — Коготь усмехнулся криво, шрам на щеке дёрнулся. — Конечно, нашёл. А я вчера нашёл гору из чистого золота, просто поленился поднять. Ты где нашёл, Клин? Говори. Я не отниму. Просто интересно.

— В серверной. Третья свалка, сектор семь.

— Серверная. — Коготь покачал головой. — Всё туда ломитесь, серверные. Думаете, там сокровища. А там — пыль и смерть. Тебе повезло.

— Мне всегда везёт, — сказал Клин, и это была не правда, но правду в этом мире говорили только мёртвые, а он пока был жив.

Коготь положил диск на стол. Погладил его металлическими пальцами — движение получилось почти нежным, почти человеческим, если бы не тихое жужжание сервоприводов.

— Пять ампул воды, — сказал он. — И две банки тушёнки. Старая, довоенная, с мясом. Настоящим.

Клин моргнул. Пять ампул? Обычно за такие диски давали три, от силы четыре. А тут — пять. И тушёнка. Две банки.

— С чего такая щедрость? — спросил он осторожно. В голосе не было благодарности. Благодарность в этом мире стоила ещё меньше, чем надежда. — Ты, Коготь, не из тех, кто переплачивает. Ты из тех, кто недоплачивает и ещё хвалится, что облагодетельствовал.

Коготь откинулся на спинку стула — стул был найден на свалке, с отломанной ножкой, подпёртый кирпичом. Скрежетнул по бетонному полу. Металлическая рука легла на стол, пальцы забарабанили по доскам: тук-тук-тук-тук. Как пулемётная очередь. Только тише.

— Ты парень умный, — сказал Коготь после паузы. — Не как эти... — он махнул в сторону двери, за которой лежал стадион, полный таких же выживших, как они сами. — Ты читать умеешь. Не по слогам, а по-настоящему. И диски с данными ты находишь. Это редкость.

— Лесть — это не валюта, Коготь.

— А я и не стараюсь льстить. Я говорю, как есть. — Коготь наклонился вперёд, и свет коптилки упал на его лицо, высветив ямы и бугры, шрамы и морщины — карту человека, который видел слишком много и забыл слишком мало. — У меня есть дело. Одно дело. Тебе оно понравится.

— Твои дела мне никогда не нравились.

— А этот раз понравится. — Коготь помолчал, поиграл желваками. — Ты слышал про Железный курган?

Клин почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не страх — страх он уже давно разучился отличать от обычного состояния организма. Другое. Предчувствие. То самое, которое никогда не обманывало, но и никогда не говорило, чего ждать — хорошего или плохого.

— Спящий великан, — сказал он. — Трёх метров под землёй. Никто туда не суётся, потому что место дурное.

— Дурное, — согласился Коготь. — А ещё потому, что там есть то, за что люди платят. Платят по-настоящему. Не ампулами — золотом. Не золотом — информацией. Не информацией — жизнью.

— Красиво говоришь, — Клин сложил руки на груди. — А по делу?

— По делу так: там внутри атомно-кристаллическая батарея. Я её видел в других роботах. Не лично, но мне один человек рассказывал. Он из тех, кто не врёт. Потому что мёртвые не врут.

— И где этот человек сейчас?

— Там же. У Железного кургана. — Коготь усмехнулся, обнажив жёлтые зубы с тёмными дырами на месте тех, что выбили в драке. — Его завалило, когда он копал. Мы не смогли откопать. Побоялись. Там грунт сыпучий, а робот большой. Один неверный шаг — и ты рядом с ним, под землёй.

Клин промолчал. Обдумывал. Это было похоже на правду — Коготь никогда не врал о деньгах. Обо всём остальном — да, врал постоянно, с наслаждением, как пьют воду в жаркий день. Но не о деньгах.

— И ты хочешь, чтобы я.… что? Пошёл с тобой? Откопал эту батарею?

— Я хочу, чтобы ты открыл дверь, — сказал Коготь. — У тебя есть инструмент. Ты умеешь читать коды. А я — я копаю. Я достаю. Я охраняю, пока ты работаешь. Пятьдесят на пятьдесят.

— Пятьдесят на пятьдесят, — Клин усмехнулся. — Щедро. А что внутри, кроме батареи?

— А какая разница? Батарея стоит тридцать ампул. Это наша доля. Твоя — пятнадцать. Пятнадцать ампул чистой воды, Клин. Ты сможешь не работать месяц. Или купить себе нормальные очки. Или уехать отсюда. На юг, где, говорят, воздух чище.

— Говорят, — повторил Клин. — Много чего говорят. Говорят, что там, на юге, трава зелёная. И реки. И люди не храпят по ночам. — Он помолчал, глядя на свои руки — исцарапанные, в чёрных разводах, с ногтями, которые никогда не были чистыми с тех пор, как он себя помнил. — Ладно. Завтра?

— Завтра. На рассвете. Возьми свой инструмент и что-нибудь тёплое. Ночью холодно, а мы можем задержаться.

Клин взял со стола диск — тот, который только что продал. Взял, повертел в руках, положил обратно.

— Забери его. Это аванс. Если я не вернусь — хотя бы не пропадёшь.

Коготь посмотрел на него долгим взглядом. В глазах мелькнуло что-то — может, уважение, может, насмешка.

— Не пропаду, — сказал он. — Я никогда не пропадаю.

Три километра к югу от стадиона — зона, которую местные обходили стороной.

Клин знал это место. Знал, но никогда не был здесь. Потому что у него было правило: не ходить туда, где другие не ходят. В этом мире правила были единственной страховкой. Их нарушали только самоубийцы и дураки. Коготь был дураком. А Клин? Клин был тем, кого уговорили. Разница небольшая, но она существует. Существует ровно настолько, чтобы не замечать её, пока не станет слишком поздно.

Железный курган не внушал доверия.

Дюна поднималась из серой равнины, как горб больного животного. Из рыхлой крошки торчало плечо пятиметрового боевого робота, покрытое коркой окислов и слоем стеклянной пыли. Время и пустыня сделали своё дело: машина, которая когда-то стоила больше, чем весь их стадион со всеми обитателями, теперь напоминала скелет доисторической твари, выброшенной на берег моря, которого больше не существовало.

— Ну и красота, — сказал Клин, когда они подошли на расстояние ста метров. Голос прозвучал хрипло — не от астмы, от напряжения.

— Не ссы, — ответил Коготь. — Я тут уже десять раз был. Ничего он не делает. Спящий, как и называется.

— А если проснётся?

— А если у меня вырастут крылья, — Коготь плюнул на землю, — я буду летать, а не ковыряться в этом дерьме. Пошли.

Они подошли ближе. Теперь Клин мог рассмотреть детали. Робот был огромным — даже лёжа на боку, он возвышался над ними, как дом. Одна рука была вытянута вперёд, пальцы вросли в землю. Другая — согнута в локте, прижата к груди, как будто он обнимал что-то невидимое. Голова, — была повёрнута набок, и в глазнице зияла небольшая чёрная дыра, видимо это след былой битвы.

Коготь тут же взялся за дело, как будто они пришли сюда не грабить могилу, а собирать хворост. Достал из мешка длинный железный штырь — такой старый и ржавый, что Клин удивился, как он до сих пор не рассыпался. Подошёл к стыку бронеплит у плеча робота. Плюнул на ладони — обычную и металлическую. Примерился.

— Слушай, — сказал Клин, — может, не будем ломать? Может, поищем штатный вход?

— Штатный вход, — передразнил Коготь. — Ты что думаешь, у этого монстра есть дверь с табличкой «Проходная»? Он боевая машина, а не базар. Там всё запаяно намертво. Единственный способ — вскрыть броню.

— Или найти диагностический порт, — возразил Клин. — Если сохранилось питание, порт может работать. Я смогу подключиться и открыть замки.

— А сколько времени займёт этот твой порт?

— Не знаю. Час. Два.

— А моим способом — двадцать минут, — Коготь уже вогнал штырь в стык и налегал на него всем телом. — Так что давай, по-моему.

Металл скрежетал, высекая редкие искры, которые тут же гасли в серой крошке, не успев толком разгореться. Коготь пыхтел, ругался сквозь зубы, металлическая рука тихо гудела, помогая надавливать. Штырь входил медленно, сантиметр за сантиметром, как гвоздь в дубовую доску, прямо между брони пластин, в которых от времени образовалась небольшая щель.

Клин стоял в стороне и смотрел. У него было плохое предчувствие. Такое, какое бывает перед песчаной бурей — когда воздух становится слишком тяжёлым, а тишина — слишком громкой.

— Стой, — подал он голос, когда Коготь замахнулся для очередного удара. — Нельзя втыкать металл в реакторную зону.

Коготь замер. Обернулся. Вытер пот со лба рукавом грязной куртки — рукав был чёрным от въевшейся пыли, но пот всё равно оставлял на нём полосы, как следы от пуль на стене расстрельной команды.

— Это как ковырять ножом гранату, — пояснил Клин. — Если там сохранилась защита, а она сохранилась, ты можешь запустить цикл самоуничтожения. Или ещё хуже — кто знает, что в нём ещё может быть.

Коготь хрипло рассмеялся. Смех перешёл в кашель, кашель — в хрип, хрип — снова в смех.

— Замолкни, умник, — сказал он, когда приступ прошёл. — Ты здесь, чтобы читать коды, а не учить меня жить. Я в этом дерьме копаюсь с тех пор, как ты под стол пешком ходил.

— Под стол пешком не ходят, — машинально поправил Клин.

— Мне плевать, — Коготь отвернулся и снова вцепился в штырь. — Мне плевать, как ты там выражаешься. Ты получишь свою долю, если мы откроем эту банку. А если нет — не получишь ничего. Так что или помогай, или вали отсюда.

Клин не ушёл. Не потому, что ему нужны были пятнадцать ампул — хотя нужны, ещё как нужны. А потому, что любопытство пересилило страх. Он подошёл к роботу с другой стороны, опустился на колени и начал осматривать броню в поисках того самого диагностического порта, о котором говорил.

Место, которое они уже немного откопали, выглядело неожиданно целым. Железо сохранилось неплохо, почти без сквозной коррозии — такое бывает, когда металл покрыт специальным составом. Военным составом. На броне виднелись выцветшие символы. Клин узнал их сразу. Не просто маркировка, а что-то военное, с характерными ромбами и кодами. Такие ромбы он видел только один раз — на диске, который сегодня утром продал Когтю.

Он провёл пальцами по рельефным знакам, пытаясь разобрать последовательность. Пыль скрипела на подушечках — сквозь старые, истёртые перчатки он всё равно чувствовал каждую песчинку. Память работала как старый двигатель: сначала чихала, потом кашляла, потом вдруг выдавала нужную информацию.

В голове всплыли обрывки старых технических справочников. Отец показывал ему такие — в электронном виде, на планшете с треснувшим экраном. Такие машины выпускались незадолго до войны. Их оснащали автономными системами защиты. И резервными источниками питания.

— Ты хоть смотрел, из какого он века? — Клин поднялся, отступил на десяток шагов, повысил голос, потому что ветер дул в лицо и срывал слова. — Это не наш мусор, Коготь. Это военный класс. Такие машины не просто так ломались.

Коготь перестал улыбаться.

— И как же они ломались?

— Они частенько самоуничтожались. Чтобы не достаться врагу.

Тишина. Только ветер шуршал стеклянной крошкой, пересыпая её с места на место, словно песок в часах, которые отсчитывают время до конца света.

Потом Коготь рассмеялся.

— Молчи, крыса стадионная, — огрызнулся он, налегая на штырь. — Внутри него точно есть хотя бы немного заряженная атомно-кристаллическая батарея. Тридцать ампул чистой воды — моя доля. И не вздумай рыпаться.

Штырь вошёл глубже. Коготь ухватился за край бронелиста, потянул. Металл застонал, чуть-чуть поддаваясь. И в этот момент штырь застрял в броне робота намертво.

— Вот блин, зараза, — ругался Коготь. Дёрнул раз, другой. Без толку. — Зараза-а-а.

— Может помочь? — поинтересовался Клин, подходя ближе.

— Может и помочь, — ответил Коготь. Только в голосе не было благодарности. Одна усталость и раздражение. — Только ты чем мне поможешь? — Он отдёрнул руки, выпрямился, посмотрел на Клина сверху вниз — Коготь был выше на голову и шире в плечах, даже с учётом того, что питался не лучше всех остальных. — Я даже не понимаю, зачем я тебя нанял. Нужно было брать с собой какого-нибудь силача. Хотя бы Шрама. Шрам бы эту штуку одним мизинцем вытащил.

— А Шрам бы не смог открыть коды, — спокойно заметил Клин.

— Коды, коды... — Коготь сплюнул. — Тьфу. Коды ему подавай. Ты сначала дверь найди, а потом коды читай.

— Я уже нашёл.

Коготь замер.

— Чего?

— Диагностический порт, — Клин показал на нижнюю часть бронеплиты, туда, где символы с ромбами складывались в последовательность, которую он уже почти разгадал. — Здесь. Если я прав, он откроется без взлома. Просто вставишь штырь в нужное место и надавишь.

— И ты молчал?

— Ты не спрашивал. Ты был занят — ломал.

Коготь посмотрел на него долгим взглядом. Потом — на то место, куда показывал Клин. Потом снова на Клина.

— Ты, парень, — сказал он медленно, — либо гений, либо самоубийца.

— Третье, — ответил Клин. — Просто человек с плохим инструментом и хорошей памятью.

Они провозились ещё час. Клин колдовал над портом, очищая его от пыли и окислов маленькой щёточкой, которую носил в специальном кармане. Коготь крутился рядом, то подавал инструменты, то ругался, то отходил в сторону и возвращался, проверяя горизонт — не идёт ли кто.

Диагностический порт оказался забит так плотно, что Клин потратил полчаса только на то, чтобы добраться до контактов.

— Ну? — в сотый раз спросил Коготь.

— Молчи, — так же в сотый раз ответил Клин.

Он воткнул щупы осциллографа в гнёзда. На экранчике побежали зелёные линии — кривые, рваные, но живые. Система отвечала. Где-то глубоко внутри, под слоями пыли и времени, всё ещё горели огни.

— Есть контакт, — сказал Клин почти шёпотом.

— Но энергии нет.

— Видимо батарейка всё-таки полностью разрядилась, — добавил Клин.

— То есть ты меня от штыря отвлекал всё таки зря, - хмыкнув сказал Коготь.

— Если что-то получиться зови, а так не отвлекай меня.

Они провозились до самого вечера, каждый на своем участке, но и тот и другой так и не достигли нужной им цели.

Коготь сильно устав возиться с железным штырем, осмотрелся и его взгляд устремился на север. Там небо уже не просто темнело — оно менялось. Багровые оттенки сменялись фиолетовыми, а затем и вовсе появились мерцающие полосы, похожие на северное сияние, только ярче и неестественнее. Небо болело. Небо сходило с ума.

Воздух наполнился запахом грозы — резким, металлическим, от которого защипало в носу и заслезились глаза. Даже сквозь респиратор этот запах пробивался — едкий, злой, как предупреждение.

Гроза в этих местах была редкостью. И как правило, не предвещала ничего хорошего.

— Ладно, завязываем на сегодня, - сказала он Клину, который всё ещё возился с портом и пытался что-то придумать.

— Двинули, — Если мы не успеем до стадиона до того, как она начнётся, будем ночевать в поле. А ночевать в поле во время грозы — это тебе не коз пасти.

Они начали собирать свои вещи, чтобы вернуться в поселение.

Глава 3

Небо над Железным курганом разорвало пополам.

Клин не видел ничего подобного за двадцать шесть лет своей жизни — и надеялся никогда не увидеть. Но надежда, как уже было сказано, в этом мире стоила меньше, чем плевок в пыль. А пыли здесь было навалом. Целые океаны пыли, в которых тонули мечты, и гром от этого был едва слышен.

— Быстрее! — крикнул Коготь, не оборачиваясь. — Быстрее, крыса!

— Сам... быстрее... — выдавил Клин, спотыкаясь о камень, которого не заметил в сумерках.

Он упал на колени, ободрал ладони о стеклянную крошку. Встал. Побежал дальше. Грудная клетка горела огнём — не тем, от которого греются, а тем, от которого сгорают заживо. Каждый вдох был как глоток расплавленного металла.

И тогда небо лопнуло окончательно.

Первая молния ударила без предупреждения. Не было ни раскатов, ни нарастающего гула — просто вспышка, белая, как сухожилие бога, как те проклятые молнии, которыми рисуют на старых иконах, только эти были настоящими. Ударила точно в железный штырь, который Коготь так и оставил торчать в груди робота.

Клин ослеп на секунду. Мир исчез, растворился в белом кипятке, а когда вернулся, всё было по-другому. Воздух запах чем-то странным. Волосы на руках встали дыбом. Язык ощущал вкус медной монеты, которую никто никогда не чеканил в этом мире.

— Твою мать, — прошептал Коготь.

Штырь раскалился добела за долю секунды. Металл светился так, что на него нельзя было смотреть, плавился и стекал вниз, в щель между бронеплитами, по которой они только что лазили. Ток силой в сотни тысяч вольт — Клин не знал точных цифр, но чувствовал их каждой клеткой — устремился вглубь машины, минуя все заглушки и предохранители, которые когда-то ставили инженеры.

Потому что инженеры, как бы умны они ни были, никогда не думали о молнии. Или думали, но решили, что такая вероятность слишком мала. В этом мире была одна железная истина: никогда не говори «слишком мала». Потому что вселенная обожала доказывать, что ты неправ.

Что-то внутри робота взорвалось.