— Внушение такого уровня, — говорила молодая вожатая Ирина, та, с родинкой на щеке, которая старалась быть доброй и у которой это плохо получалось, — обычно появляется у взрослых после долгих тренировок. А ему всего двенадцать. И он здесь всего на лето, как и все. Откуда такой контроль?

— А ему плевать на классификации, — отвечал старый физрук дядя Витя, который работал в лагере уже десять лет и видел здесь детей и пострашнее. — Он сам себе классификация. Вы посмотрите ему в глаза. Там нет ребёнка, Ирина. Там кто-то... сидит. И ждёт.

Сам Кирилл держался отстранённо — почти никогда не общался с другими детьми, не сидел за одним столом в столовой, не участвовал в общих играх, в вечерних кострах или отрядных «огоньках». Но каждый его шаг по гравийным дорожкам сопровождался шёпотом. Дети расступались перед ним, как вода перед носом корабля — беззвучно, испуганно, инстинктивно. Даже старшие ребята, которые могли дать сдачи любому, старались не привлекать его внимания без крайней необходимости.

Однажды, когда Арсений уже начал понемногу привыкать к этому месту, к его запахам — хлорка, жареный лук, сосновая пыль — и к этому постоянному фоновому гулу чужих эмоций и чужих страхов, он услышал разговор, от которого кровь застыла в жилах.

Это случилось за углом столовой. Арсений спрятался там, потому что не хотел идти в общую очередь за компотом — компот здесь пах лекарствами и варился, кажется, из чернослива, найденного в закромах ещё при Советском Союзе. Он сидел на корточках у крыльца, прислонившись спиной к тёплому от солнца дереву, когда мимо прошли двое старшеклассников. Они не видели его. Подумали, что никого нет.

Голоса у них были низкие, напряжённые. Такие бывают у людей, которые говорят о покойниках.

— Помнишь того пацана? — начал один, с рыжими вихрами и веснушками на лице, похожими на рассыпанный перец. — Ну, который усмехнулся Кириллу в лицо в прошлую смену? Наглый такой, из новеньких. Я ещё тогда подумал: «Дурак, ты что творишь?»

— Который из окна выпрыгнул? — тихо уточнил второй. Высокий, худой как жердь, с кадыком, который ходил ходуном при каждом слове.

— Да. Именно он.

Рыжий оглянулся по сторонам. Арсений вжался в стену столовой, стараясь не дышать. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что они услышат этот стук — такой громкий, такой предательский.

— Он просто ухмыльнулся ему в лицо, — продолжил рыжий, понижая голос до шёпота, в котором слышалось что-то похожее на благоговейный ужас. — Сказал что-то вроде «ты не такой особенный, как о себе думаешь, Корсак». И усмехнулся. Ну знаешь, так — свысока. Как будто Кирилл — пустое место.

— И что? — спросил худой, хотя по голосу было ясно — он знает, что было дальше. Просто хотел услышать ещё раз. Иногда люди пересказывают страшные истории, чтобы убедиться, что те не стали правдой.

— А то, — рыжий усмехнулся, но усмешка вышла нервной, поломанной, как игрушка, которую сломали и склеили наспех. — В ту же ночь этот пацан разбил стекло и выпрыгнул со второго этажа. Прямо в пижаме. Босиком.

Арсений почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с температурой воздуха. Стояло лето, июль, сосны грели смолу, но внутри у него всё замёрзло.

— Но второй этаж — это невысоко, — тихо сказал худой. — Ноги переломал, но выжил. В больницу отправили, родители забрали. Больше он в лагерь не приезжал.

— Дело не в том, что выжил. Дело в том, ПОЧЕМУ он прыгнул, — рыжий прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то старое, уставшее. — Кирилл заставил его поверить, что за окном — не асфальт, а мягкий матрас. Представляешь? Влез в его башку — и всё. Окно превратилось в дверь, асфальт — в поролон, а единственным выходом из комнаты стало вот это. Прыгай, дружок, тут мягко.

— А если бы он с третьего прыгнул? Или на первом этаже окно было бы? Разница ведь...

Рыжий пожал плечами. Жест вышел слишком спокойным для такого разговора.

— Значит, был бы третий. Кирилл не промахивается. Он всегда знает, где у человека болит, где у него тонко. И бьёт туда.

Они замолчали. Где-то на спортплощадке звонко ударил мяч — раз, другой, третий. Детский смех, совсем ещё маленький, беззаботный. Арсению показалось, что этот смех звучит из другого мира. Из того, где не бывает мальчиков с платиновыми волосами.

— Хорошо, что он на клумбу упал, — добавил худой после долгой паузы. — Земля смягчила удар. Кусты смородины. А то мог бы и шею свернуть.

— Мог бы, — согласился рыжий. — Но Кириллу плевать. Ему вообще на всех плевать, кроме себя. Он здесь просто на лето, как и все, но ведёт себя так, будто лагерь — его личная игровая площадка.

Они ушли. Их шаги зашуршали по гравию, стихли за углом столовой, смешались с другими звуками — звоном посуды, топотом ног, голосом вожатой, которая звала отряд на полдник.

Арсений остался сидеть за углом, прижав колени к груди. Ладони вспотели. Во рту пересохло — не от жажды, от страха. Того самого, липкого, который не выходит кашлем и не смывается водой. Который сидит под рёбрами и грызёт оттуда.

«Он заставил его поверить, — стучало в голове. — Заставил поверить, что мягко. Заставил поверить, что надо прыгать. Внушил это. Как будто свои мысли — чужие».

Арсений невольно сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. История звучала неправдоподобно — как дешёвый фильм ужасов, как страшилка у костра, после которой все засмеются и скажут: «Да ладно, не бывает такого». Но здесь, в этом лагере, среди этих сосен и серых корпусов, под этим бесконечным стрекотом кузнечиков, она звучала слишком похоже на правду.

Слишком.

Он просидел так, наверное, минут десять, пока ноги не затекли окончательно. Потом встал, отряхнул штаны от сосновых иголок и пошёл в корпус. Компот он так и не выпил.

Через две недели лагерь начал понемногу раскрывать свои карты.

До этого были только общие сборы, знакомства, скучные лекции по технике безопасности и странные тесты, которые никто не объяснял. Но потом, в один из серых вторников, на двери спального корпуса появилось расписание. Напечатано на старом принтере, бумага серая, краска смазана — но слова были чёткими, как приговор.

«Урок контроля телекинеза. 15:00. Занятия в большом зале. Обязательно для всех».

— Телекинез, — прочитал вслух Арсений и почувствовал, как в груди шевельнулась та самая звезда. С тех пор как шкаф упал не туда, она никогда не гасла до конца. Просто спала. Свернувшись в тёплый комок где-то между рёбрами.

— Ты хоть раз пробовал? — спросил сосед по койке — пухлый мальчик по имени Лёня, который постоянно жевал что-то и оставлял на подушке крошки. Лёня был добрым, но бестолковым. Свою силу он называл «лёгкой магнитностью» — у него получалось притягивать к рукам маленькие металлические предметы, если очень сосредоточиться. Пуговицы, скрепки, монетки, вилки в столовой, из-за чего он постоянно попадал в неприятности. Арсений завидовал ему. Хоть что-то.

— Пробовал, — ответил Арсений, вспоминая шкаф. — Один раз. Вышло само собой.

— Само собой не считается, — Лёня засунул в рот очередной сухарик и зажевал с видом философа. — Тут система нужна. Техника. Мне вон старшие говорили, что телекинез — это как писать левой рукой, если ты правша. Можно научиться, но мозг будет сопротивляться. А если само собой — это инстинкт. Испуг. Адреналин. Не контроль.

Арсений кивнул, хотя думал о своём. «Само собой не считается». Может, Лёня и прав. Может, тот раз был просто совпадением — гнилой ножкой и кривым полом, везением, которое не повторится. Может, звезда в груди — просто воображение, игра детского ума, который пытается объяснить то, чего не понимает.

В пятнадцать часов большой зал встретил их прохладой и запахом пыли — той старой пыли, которая годами копится в деревянных полах и никогда не выветривается до конца. Большие окна выходили на запад, и серый свет разлился по комнате как разбавленное молоко. Пол был скрипучий, стены выкрашены в бледно-голубой — цвет летнего неба, который в этом помещении казался издевательством. В центре стоял длинный стол, а на столе — маленький металлический шарик. Блестящий, гладкий, без единой царапины. Как новенький. Как будто его только что достали из коробки, где он ждал именно этого момента.

Преподаватель — сухопарая женщина в очках с толстой оправой, похожая на учительницу физики, которую никто не любит в обычной школе, — представилась как «Элеонора Георгиевна, специалист по психокинетическим практикам, прикомандирована к лагерю на летний сезон». Голос у неё был скрипучий, как несмазанная дверь.

— По одному, — сказала она, поправляя очки и глядя на детей поверх стёкол. — Подходите к столу, сосредотачиваетесь на шарике. Ничего не трогаете. Только смотрите. Только думаете. Пытаетесь сдвинуть его с места. Любое движение — успех. Даже вибрация.

Дети выстроились в очередь. Арсений встал где-то в середине, между Лёней и девочкой с красными волосами, которая всё время чесала запястье, как будто под кожей у неё что-то жило и просилось наружу.

Первый — высокий парень с квадратной челюстью, из старших — подошёл к столу, уставился на шарик, нахмурился. Через десять секунд шарик качнулся. Потом ещё раз. Потом медленно покатился влево, как будто его толкнула невидимая рука. Девочки в очереди восхищённо зацокали.

— Хорошо, — кивнула Элеонора Георгиевна, делая пометку в блокноте. — Следующий.

Второй был щуплый мальчишка с бледным лицом, которого все звали «Малёк». Он сосредоточился так сильно, что из носа пошла кровь — тонкая, алая струйка, — но шарик лишь слегка завибрировал, а потом подпрыгнул на миллиметр и замер.

— Вибрация засчитывается, — сухо сказала преподавательница. — Неплохо для начала. Возьмите салфетку, вытрите кровь.

Малёк отошёл, прижимая к лицу бумажный платок, и кто-то сзади хихикнул.

Очередь двигалась медленно, как похоронная процессия. Кто-то заставлял шарик описывать круги, кто-то — кататься туда-сюда, как маятник на старых часах. Один мальчик, лет девяти, с огромными, как у совёнка, глазами, заставил шарик подпрыгнуть так высоко, что тот едва не слетел со стола и покатился по полу. Элеонора Георгиевна даже улыбнулась — первый раз за всё время.

Потом подошёл Лёня. Он жевал сухарик прямо перед попыткой, за что получил строгий выговор и обещание оставить после занятий, но шарик подчинился ему почти сразу — медленно, нехотя, но покатился через весь стол, как будто устал и хотел домой.

— Хорошо, Лёня, — сказала преподавательница. — Прогресс виден. К концу смены ты, возможно, научишься делать это без жвачки.

Лёня вернулся к Арсению, довольно улыбаясь и вытирая крошки с губ.

— Твоя очередь, — шепнул он. — Давай, покажи им.

Арсений сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Стол был уже близко, шарик — ещё ближе. Блестящий, холодный, равнодушный, как глаз мёртвой рыбы.

Он подошёл, встал ровно, положил руки по швам, как учили на строевой подготовке. Закрыл глаза на секунду — глубоко вдохнул, медленно выдохнул. Почувствовал звезду. Она была здесь, под рёбрами, тёплая, живая, но какая-то сонная. Как будто не хотела просыпаться для таких мелочей. «Давай, — мысленно сказал он ей. — Помоги мне. Ну пожалуйста».

Он открыл глаза и уставился на шарик. Представил, как тот катится вправо. Представил с такой силой, что лоб покрылся испариной, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В ушах зашумело — ровно, монотонно, как гул моря в ракушке, если приложить её к уху на пляже в Евпатории.

Шарик задрожал.

Сначала едва заметно, потом сильнее. Он вибрировал, издавая тонкий, противный звон, как комар, бьющийся о стекло банки. Но — ни на миллиметр в сторону. Он просто дрожал на месте, как испуганный щенок, боясь сделать движение.

Арсений стиснул зубы так, что челюсть заболела. Звезда в груди вспыхнула ярче — на секунду ему показалось, что сейчас она прожжёт футболку и её увидят все. Он вложил в эту попытку всё, что у него было. Всё, что осталось после того дня со шкафом. Всю свою злость на отца, которого не было рядом и, наверное, уже никогда не будет. Всю обиду за то, что он «странный», за то, что мать на него смотрит с этим выражением — смесью любви и тревоги. Всю ненависть к этому лагерю, к этим стенам, к этому шарику, который не желал ему подчиняться.

Шарик дёрнулся. Один раз. И замер.

Вибрация прекратилась.

— Не засчитано, — сказала Элеонора Георгиевна, даже не поднимая глаз от блокнота. — Следующий.

По залу прокатился сдержанный смех. Кто-то фыркнул — девчонка с первой парты, та самая, с красными волосами. Кто-то переглянулся с соседом, качая головой. Арсений услышал шёпот: «А его зачем сюда привезли?», «Слабачок», «Занял только место».

Щёки залило краской. Горячей, обжигающей, как если бы звезда из груди перебралась на лицо и решила сжечь его заживо. Арсений опустил глаза, развернулся и сделал шаг обратно к шеренге.

И в этот момент он заметил Кирилла.

Платиновый мальчик стоял в углу зала, прислонившись плечом к стене у окна. Руки скрещены на груди, лицо — непроницаемая маска из тех, что надевают перед зеркалом, когда никто не видит. Он наблюдал за всем с самого начала, но вёл себя так тихо, что Арсений и забыл о его присутствии. А теперь Кирилл отлепился от стены и медленно, не торопясь, направился к нему.

Шаги — бесшумные, скользящие, как у лыжника по свежему снегу. Светлые волосы блестели под лампами, и от этого блеска у Арсения заныли зубы. Глаза — холодные, серые, с тем самым прищуром, который он запомнил в первый день, в холле главного корпуса.

Дети расступились. Даже Элеонора Георгиевна подняла голову и замолчала, перестав строчить в своём блокноте. Все знали: когда Кирилл движется, лучше не стоять у него на пути.

Он остановился прямо перед Арсением. Между ними было не больше шага, и Арсений чувствовал его запах — дешёвый шампунь из душевой, железо и что-то ещё, сладковатое, как цветы на кладбище, которые поливают через день, но они всё равно вянут.

Кирилл смотрел сверху вниз — хотя они были почти одного роста, он каким-то образом умудрялся казаться выше. Может, дело в осанке. Может, в том, как он голову держит. Его взгляд изучал, сканировал, проникал под кожу и копался там, как в чужой сумке на вокзале.

— Скучно, — тихо сказал Кирилл, обращаясь не столько к Арсению, сколько ко всем вокруг. Голос его разнёсся по залу, хотя он почти не повышал тона. — Очень скучно. Я думал, в этой смене будут хоть какие-то таланты.

Потом он сунул руку в карман толстовки, достал простой карандаш — заточенный, с ластиком на конце, обычный «Конструктор», синий в крапинку, — и положил его перед Арсением на стол. Карандаш стукнул о дерево, звякнул металлическим ободком ластика и замер прямо рядом с злополучным шариком.

Кирилл сделал полшага назад. Глаза его сузились до щёлочек.

— Сдвинь, — сказал он ледяным голосом.

Не «пожалуйста». Не «попробуй, у тебя получится». Даже не «давай». Просто — «сдвинь». Приказ. Ультиматум.

Арсений сглотнул. Горло пересохло так, что язык прилип к нёбу, как мокрая тряпка к морозу. Колени дрожали — не от страха, от напряжения, которое висело в воздухе как электричество перед грозой, когда волосы на голове встают дыбом и пахнет озоном.

В голове промелькнула шальная мысль, похожая на молитву: «Может, он хочет помочь? Может, хочет показать, как надо? Чтобы надо мной не смеялись? Чтобы все увидели, что я тоже чего-то стою?»

Арсений поднял глаза и посмотрел Кириллу в лицо, ища в нём хоть каплю участия. И не нашёл.

Там была только холодная, спокойная жестокость ребёнка, который никогда не знал, что такое быть слабым. Которого никогда не дразнили. Который сам всегда был на вершине и сверху смотрел на тех, кто копошится внизу.

— Давай же, — тихо сказал Кирилл, и в голосе его зазвучал металл — тот самый, из которого делают ножи. — Покажи им, на что ты способен. Или ты и сам не знаешь?

Он слегка наклонил голову набок — жест кукловода, который решает, стоит ли дёргать за ниточку.

Арсений закрыл глаза. Глубоко вдохнул — раз, другой. Запах пыли, лака для волос Элеоноры Георгиевны, чужого пота. Позвал звезду. Та отозвалась — теплом, пульсацией, короткой вспышкой за закрытыми веками. Он вцепился в это ощущение мёртвой хваткой, представил, как карандаш катится в сторону, в сторону, в сторону — к краю стола, к краю, в пропасть.

Открыл глаза.

Карандаш задрожал. Мелко, отчаянно, как в лихорадке. Он прыгал на столе, издавая сухой дробящий звук — «тррр-тррр-тррр», — но не двигался с места. Ни на миллиметр. Его кончик описывал крошечные круги, словно танцевал странный танец, ластик бился по дереву с глухим стуком, но центр оставался там же, где был.

Арсений сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, прорывая кожу. Боль была острой, настоящей — она помогла сосредоточиться. Пот выступил на лбу, скатился по виску, защипал в глазу. Звезда в груди горела — никогда ещё она не была такой горячей, такой живой, такой отчаянной. Ему казалось, что сейчас рёбра треснут и наружу вырвется пламя.

Но карандаш не слушался.

И тогда Арсений почувствовал это.

Чужеродная сила вкрутилась в его сознание, как сверло — медленно, неумолимо, безжалостно. Это не было больно в привычном смысле. Это было хуже. Это было ощущение, что кто-то другой залез к тебе в голову и начал там копаться, как в чужом шкафу, перебирая вещи, не спрашивая разрешения. Перекладывая воспоминания. Стуча по стенкам черепа изнутри.

Кирилл не шевелился. Стоял как вкопанный, даже не моргал. Но давил. Давил всей своей волей, всем своим «я», всей той холодной мощью, которая заставляла старших ребят расступаться в коридорах. Давил так, что воздух вокруг, казалось, стал густым, как кисель.