Наступят дни, когда ты будешь

полон горечи и скорби,

придет тот час, когда ты будешь

неистово искать смерти, но не

найдешь ее.

Наступят дни, когда ты будешь

страстно желать

встречи с ней, но она, лишь

усмехнувшись, отвернется от тебя.

Ибо отныне ты более не достоин ее

благословения и посему,

быть тебе всеми гонимым, всеми

ненавистным, всеми порицаемым и

забытым.

Таков будет твой удел отныне и во

веки веков.

Таков удел проклятых…

Кайн, первый проклятый

Глава 1. Безжалостный.

Отчего россыпи звезд, что на небе ночном так недосягаемы? Отчего они так холодны, но и с тем же столь пленительно прекрасны? Отчего я не могу вознестись к вам, и, будучи в умиротворении раствориться без остатка и сожаления в вашей благодати?

Шелест колышущегося камыша и безмятежная гладь воды – все в округе было на своем месте, все, кроме меня. Неторопливо ступая по старому помосту, я то и дело испытывал некое чувство стыда от того, что на каждый мой тяжелый шаг раздавался отвратительный скрип досок. Мне казалось, что я вот-вот спугну то спокойствие, что царило всюду. Спокойствие, которого так не доставало внутри меня самого. В моем израненном сердце и безумном рассудке царила боль и смятение… и я не знаю, как мне быть со всем этим.

И в тот момент, когда я был в конце старенького помоста и вот уже собирался присесть у его края, как доски, что были подо мной издали громкий скрежет, а затем послышался не менее громкий хруст. Я замер, прикрыв глаза как можно сильнее. Мне стало совестно от того, что я так неуклюж и шумен, я словно почувствовал как само мироздание в тот момент устремило свой взор на меня, на нерасторопного невежу, что решил столь шумно устроиться тут.

В отражении озера звезды были так близки ко мне, что я мог протянуть к ним руку и поймать их в ладони. В какой-то момент я так и сделал, но затем все же передумал, прежде чем успел коснуться воды. В голове пронеслась странная мысль: «Достоин ли я после того, что видел, после того, что сотворил…»

– Где же ты, папа? – послышался усталый и печальный голос. – Отчего я не могу помочь тебе, обладая всей этой силой? – разлетелся далеким эхом голос моей дочери.

– Отныне я потерян и не хочу быть найденным, да и какой от меня теперь толк? Я вновь утратил любимую женщину, лишился старых друзей, которых знал не одно столетие, утратил сына, мой дом разрушен. Испокон веков, как только мы стали семьей, я оберегал всех вас, а сейчас я не способен ровным счетом ни на что, перед лицом угрозы, ранее невиданной мной. В ту ночь, когда Люцифер явился к нам и устроил бойню, я с горечью осознал свою беспомощность.

– Папа, не сдавайся, прошу тебя, ведь ты так сильно нужен мне. Борись, сражайся, прошу тебя, не сдавайся, не покидай меня.

– Вся моя жизнь это череда битв, которым не было и не будет ни конца, ни края. Я устал сражаться, дочь, устал, но я буду это делать ради тебя, и за тебя. Я найду в себе силы, но для этого я должен понять к чему я пришел и куда мне двигаться дальше. Я должен вспомнить с чего я начал, увидеть путь, проделанный мной, расстояние которому – сотни человеческих жизней.

Лютая ненависть стала жечь меня изнутри, и кажется, что ничего другого во мне не осталось. Я жил как завещали нам великие боги: кроваво и без страха в своем сердце. Я строго соблюдал их заветы, я делал все правильно. И если так, то тогда почему вы, боги, отвернулись и покинули меня?

«Люди боятся и ненавидят таких как я. Я не стану лукавить, будто на то нет никаких причин. Они есть и весьма, ВЕСЬМА кровавые, но, тем не менее, не все мы, проклятые, одинаковые. Нас презирают, несмотря ни на что, хотя однажды мы были такими же, как они. Я однажды был человеком. Большинство тех, кого постигла моя участь, всеми силами чего бы им это не стоило, стараются сохранить в себе хотя бы малую толику человечности, и все это несмотря на то, что этой самой пресловутой «человечности» нет и в большинстве самих людей. Но кому есть дело до всего этого, если ты не такой как все? Всем плевать! Все всё уже решили за нас, заклеймив нас монстрами. Монстрами, которыми движут лишь злоба и жажда чужой крови. Хотя честно признаться, во всем этом я вижу немалую долю иронии, злую шутку судьбы, если угодно, так как монстром я был именно тогда, когда был человеком. И как бы то дико и безумно не звучало, лишь став чудовищем, я вновь обрел то, что утратил очень и очень давно: сострадание, милосердие и человечность. Ведь как я уже обмолвился ранее, у судьбы, или быть может, богов, скверное чувство юмора, и будь я проклят еще тысячу раз, если не сам избрал этот путь. Я не лицемер, и не стану винить кого-либо в том, что случилось со мной, кроме себя самого», – с тяжелым сердцем размышлял я, пока не ощутил непреодолимое желание заглянуть в водную гладь, озеро словно взывало ко мне. Отражения звезд исчезли, осталась лишь водная гладь, что была чернее самой ночи. Там во тьме я увидел силуэт Мордрета.

– Что ты хочешь мне показать, озеро? То, что я давно забыл? Но это не так. Я все прекрасно помню.

Затем силуэт Мордрета исчез и все там же в воде я увидел зеленую поляну. Я увидел мой отряд, что пленил и допрашивал двух юных лазутчиков саксов. Едва я увидел лица тех юнцов, как меня тут же обуздала злоба на самого себя. Я хотел отвести взор в сторону, так как знал, я помнил тот день и не хотел вспоминать о нем снова, но я так и не отвернулся, потому что где-то в глубине себя я знал, что я должен смотреть, обязан, после того, что сделал, что совершил.

– Ну и сколько вас в итоге? Сотня, две? – нависнув над двумя мальчишками саксами, грозно спросил Торки.

– Ну что, молчат? – спросил его я, как только добрался до опушки, где Торки со своими людьми поймал двух юных лазутчиков, у которых и молоко толком не успело высохнуть на губах.

– Да вот, молчат, видать, мы не такие грозные, чтобы толковать с нами, – тут же ответил мне Торки, а после добавил, – а быть может, они просто по-нашему не говорят, но то навряд ли, ведь скоро все саксы будут говорить на нашем языке, после того как их бабы понесут от нас. Видят боги, мы покроем всех их женщин, – пошутил он, а после чего мы все засмеялись.

– Ничего, сейчас они у меня певчей птицей запоют, – сказал я, взяв веревки, что лежали рядом с пленниками. – Скьёр, Ольгерт, хватайте путы. Один лезет на эту ель, другой на ту. Хорошенько обвязывайте макушки и бросайте концы ко мне вниз. Ну а уже после спускайтесь, тут будет на что посмотреть.

– Сделаем, Мордрем, – с важным видом ответили они, а после чего принялись выполнять мое поручение.

– Ну что, саксы, пока еще не поздно, может быть, вы все же что-то расскажете мне? – присев рядом с ними на корточки, и посмотрев на них поочередно, спросил я.

– Брат, что они затеяли? Давай им все расскажем, быть может, они пощадят нас… – внезапно запаниковав, залепетал на своем языке младший из лазутчиков, которому было на вид не более шестнадцати зим.

– Заткнись, Бургред! Мы ничего им не скажем, да и к тому же, даже если бы мы и сказали что-то, то эти дикари нас попросту не поймут, а даже если бы и понимали, я бы все равно этим тварям ничего не сказал бы! – гордо воскликнул тот, что постарше.

– Уух, ну тут ты явно ошибаешься, парень, я тебя понимаю, и ты мне все расскажешь, – заговорил я на их языке, на противном языке саксов.

– Ты слышал это, Этель? – вновь заговорил тот, что был помладше, ошарашенно глядя на меня.

– Да, Этель, ты слышал это?! – произнес я с улыбкой, поглядывая на них обоих.

– Проклятый дикарь! То, что ты выучил наш язык, ничего не меняет. Ни я, ни мой брат, ничего вам не скажем. Мы скорее умрем, чем заговорим…

– Мордрем, мальчишки сделали, что ты просил, веревки сброшены, – сказал Торки, подойдя ко мне.

– Отлично, значит, сейчас повеселимся.

Подойдя к дереву, я взялся за веревку и стал тянуть, что было сил, склоняя макушку дерева к земле под всеобщее удивление. После, привязав ее хорошенько к стволу другого дерева, пошёл ко второму, и сделал все то же самое. И как только дело было сделано, я приказал моим людям, что все еще стояли, разинув рты от проделанного мной, привести мне самого младшего из пленных лазутчиков. Мы бросили его на землю и крепко завязали его руки веревкой, что вела к одной склоненной ели, а ноги – веревкой, что вела к другой. Мальчишка трясся и рыдал от ужаса, он молил отпустить его, молил своего старшего брата помочь ему, что, несомненно, было мне на руку.

– Ведите старшего! – проговорил я, вспомнив слова своего отца, чтоб ему пусто было.

«Знать своего врага как себя – это уже пол победы», – говаривал он мне, заставляя учить треклятый язык саксов. Выучив его в набегах, он от чего-то решил учить ему меня, а не Мордрета, хотя сам не единожды говорил, что Мордрет куда смышлёней меня. И как бы мне не хотелось этого признавать, но старый ублюдок оказался прав.

– Ну что, Этель, ты скажешь нам, сколько у вас воинов? – спросил я, как только старшего из братьев подвели ко мне поближе, но он продолжил хранить молчание, как собственно и обещал.

– Видишь вон тот конец веревки? Я сейчас потяну за него, и твоего брата разорвет напополам, прольется кровавый дождь, его потроха разлетятся всюду. Неужто ты хочешь такой участи для брата? Твое молчание, оно того стоит? Просто скажи мне, что я хочу знать, и я отпущу вас обоих.

Этель судорожно смотрел то на меня, то на своего рыдающего брата Бургрета. Он покраснел, и дышал часто, словно задыхаясь, мне были видны его «метания». Так или иначе, он скажет, ведь кровь – не водица. Я бы сказал, что бы спасти Мордрета. Внезапно Этель закрыл глаза, и тяжело выдохнув, все же нарушил молчание и произнес:

– У нас двести девятнадцать воинов.

– Ну, вот и молодчина. Сколько из них лучников?

– Сорок, и с десяток рыцарей верхом на конях, – подавленно отвечал он.

– А остальные, стало быть, просто пехота? Копейщики есть? – вновь спросил его я, взяв рукой за лицо.

– Нету у нас копий, незачем. Мы не знали, что вы уже приплыли и высадились тут. Мы думали, что вы будете здесь лишь к концу дня. Олдермен собрал войско и вскоре мы после вашей высадки должны были напасть на уставших вас, на ваш лагерь пока вы не окопались тут. Именно поэтому мы здесь, мы должны были следить за вашим прибытием и как только вы бы показались на своих кораблях, мы с братом сообщили бы нашим.

– Вот значит как?

– Что, что он говорит, Мордрем? – спросил Торки, едва мы закончили разговор с мальчишкой.

– Ты что, воевода? Или быть может, я перед тобой ответ держу? Потом все узнаешь! – ответил я Торки, не оборачиваясь, а после бросил нож к ногам мальчишки, сказав ему, что он может освободить себя, и чем быстрее он это сделает, тем будет лучше для них с братом. Затем я не спеша направился к связанному Бургрету, пока его брат Этель судорожно резал путы на своих руках ножом, что я бросил ему.

– Слишком долго… – произнес я, схватив веревку, от которой зависела жизнь Бургрета, а после потянул ее.

Пронеслась череда звуков, не совсем понятных: быстрый обрывистый вскрик, шум всколыхнувшихся деревьев, хруст и треск, а затем брызги. Раздался гневный и полный безумия вопль Этеля, когда он увидел, что я сотворил с его младшим братом.

– Лживая тварь! – обезумев, закричал Этель, бросившись на меня с ножом.

Без особого труда я поймал его руку, в которой был нож, когда он попытался меня ударить им. Другой рукой, схватив его за горло, я подтянул его к себе вплотную и, посмотрев ему в глаза, сказал:

– Ты сам виноват в случившемся, ты мешкал, – а после я вспорол ему брюхо его же собственной рукой.

– Возвращаемся обратно в лагерь, мне надо поговорить с воеводой, – сказал я, обтирая руки об одежду еще живого Этеля.

– А что с этим? Добить или пусть мучается? – спросил один из моих людей, едва я отошел от парня.