Отзывы на книгу «На краю света»

Это рассказ о том, как сановитый архирией научился мудрости Христовой у простого монаха и "нехристя" якута.
А ещё, эта книга о том, что вера не в соблюдении обрядов, не в нательных крестах, и даже не в посещении храма, а она там "за пазушкой". Вера не в насильном крещении, как думают миссионеры, не в количестве окрещённых душ для отчётности, а где-то там, в душе. И не нужно называть "нехристями" тех, кто верит не так, как мы. Не человекам судить, а только Богу, поэтому не трубить о своей вере надо, не кричать о ней, а жить так, чтобы эта вера видна была.
Очень сильная и мудрая книга! Достойное завершение читательского года!

Лесков - один из моих любимых русских писателей, но эта повесть немного разочаровала.

Мне всегда так нравился язык Николая Семёновича, но "На краю света" я читала и плакала буквально. Невозможно продраться сквозь эту староцерковную речь священников, она кошмарна - по пять раз перечитываешь предложение, чтобы хоть как-то до смысла доковылять. А когда добираешься, жутковато становится за этот кромешный русский шовинизм.

Славянофильство Лескова всем известно, но мне казалось, он обычно осторожен и остроумен в своей гордости за своих. Герой этой повести говорит сомнительные речи на голубом глазу, даром что епископ. Возможно, сейчас я внимательнее к таким деталям отношусь, поэтому они в глаза бросаются. Вятский епископ переведен в сибирскую епархию (Иркутск, написано в комментариях) для насаждения православия. Не секрет, что коренные народы в той области - буряты да эвенки. Понаехавший епископ нашел очаровательный термин для них - "местные инородцы". Понятно, что речь о вере в данном случае, но это не намного снижает градус абсурдности словосочетания. Они - местные, тут родились, тут воспитаны в вере своих отцов. Ино-родец в данном случае - епископ со всеми своими православными крестами. Но его сие не смущает. Будет произнесено множество речей в пользу православия в ущерб шаманам, "ламам" и богатому, агрессивному буддизму. Такую бредовую мешанину в понимании шаманизма и буддизма редко встретишь, но, допустим, в повести это не главное. Хотя раздражает.

В целом суть истории как раз не самая плохая и даже нельзя её назвать православной агиткой. В итоге ведь главный герой приходит к тому, что веру нельзя ... всучивать, в этом просто нет смысла и пользы (ни богу, ни человеку). Худо-бедно Лесков пытается донести свою идею, что бог есть в каждом сердце, он един и даже если некие отсталые народы называют его иначе и делят на персоналии, то всё равно он один, христианский, православный, вот этот, созданный русским духом (Лесков же не столько с шаманами борется, сколько с католиками, с западным образом бога). И самое главное - не насаждать его силой и давлением. А смириться с тем, что другие чувствуют "правильного" бога, но называют его не так. Вообще отличная идея. Каждый верит в своё, и думает, что другой тоже в это верит - тишь да гладь. Лишь бы детали не стали выяснять. К концу повести епископ приходит к истинному пониманию миссионерства - не лезь к другим; если бог поселится в твоем собственном сердце, значит он поселится везде.

Что меня еще сильно расстроило в этом тексте, так это отношение героя (и Лескова, наверное) к коренному населению, выраженное словами. То есть проблему бога он кое-как решил, а вот шовинизм при нем остался всё равно. Местных он иначе, как бедными и убогими не называет. И речь-то у них немногословная, едва языком можно назвать. И символизм им недоступен. И ум их жалок. Искренне считают, что - кого обидел, у того и прощения проси", а дотумкать до великой силы индульгенций никак не могут.

Вот он тебе тычет орстелем в снег да помахивает, рожа обмылком – ничего не выражает; в гляделках, которые стыд глазами звать, – ни в одном ни искры душевного света; самые звуки слов, выходящих из его гортани, какие-то мертвые: в горе ли, в радости ли – все одно произношение, вялое и бесстрастное, – половину слова где-то в глотке выговорит, половину в зубах сожмет. Где ему с этими средствами искать отвлеченных истин, и что ему в них? Они ему бремя: ему надо вымирать со всем родом своим, как вымерли ацтеки, вымирают индейцы…

Ужасные слова. Это же фашизм чистой воды. Как язык поворачивается только. И разве последовало осознание у епископа? Нет. Только чуть позже, когда этот обрубок жизнь священнику спасёт и мордой будет называть, вдруг мелькнет мысль:

«Мордою» его я, разумеется, не обижался, потому что не до амбиции мне было в это время, да и, повторяю вам, у них для оттенка таких излишних тонкостей, чтобы отличать звериную морду от человеческого лица, и отдельных слов еще не заведено.

То есть "рожа обмылком" это у нас высокий стиль и духовное воспитание, а "морда" - нет тонких оттенков и отдельных слов. Собственно, когда кочевник этот спас епископа, так тот и красоту лица в нём узрел. Как мало надо для роста, оказывается. Всего-то священническую задницу спасти. Красота, как и уродство, в глазах смотрящего. Таки еще немного бога надо бы поискать в сердце. Для любви к ближнему. А то ведь рассказ написан всё-таки для сравнения западного и русского миссионерства - мол, мы с душой подходим, а те утилитарно и как попало. По сути же получилось, что миссионерство возможно только личное. Когда сам себя к богу приводишь. А иного не дано.

Особенности национального миссионерства описывает здесь Лесков.
Как можно обратить "дикаря"? Его можно купить (хлебом/зрелищами/самогонкой или обещанием златых гор... это, видимо, и называется "совращением малолетних" или соблазнением малых сих), можно - репрессировать (свести с лица земли не дожидаясь естественного вымирания или ассимиляции). Это легкие пути; пути неправильные, но внешне успешные. Статистическая урожайность их - высока.

Сложнее - увидеть в дикаре человека. Увидеть, в конечном счете, что ты не лучше его и дать ему свободу (в том числе, и свободу вероисповедания).
Об этом сия светлая, краткая, а иногда и потешная, повесть.
Она напомнила мне "Силу и славу" Грэма Грина, только в ней служитель культа срамится не прошлыми грехами и смертельной опасностью (что, конечно, байронично и романтично), а текущим плачевным состоянием (что гораздо более прозаично) - так уж получилось, что дикарю выпало спасти попа, а не наоборот... И он этой возможностью воспользовался.

Дальше...

Священник же воспользовался возможностью, вопреки национальным/расовым/религиозным предрассудкам и естественной брезгливости, узреть в ближнем образ Божий... но ему было сложно. ОЧЕНЬ сложно.

Оценка - отлично!

К стыду своему признаюсь, что до сего момента знала Николая Лескова только как автора школьного "Левши". Каковы же были мои удивление и восторг от знакомства (именно знакомства) с другим Лесковым, который сам признавался, что "я, рисуя реально, всегда стараюсь найти частицу добра в описываемых лицах. Это я действительно ищу, нахожу и отмечаю всегда с усиленным старанием". И этот его удивительный поиск - именно то, что нужно, чтобы мы начали верить в людей, и прежде всего в себя, как в существо, способное к бескорыстному добру и участию. Примечательно то, что сам Лесков беспокоился о том, что многие русские писатели видят в людях "лишь одни гадости и мерзости", и его целью стало, в т.ч. и в этой небольшой повести "На краю света", "искать праведников" и рассказывать о них читателям.
Итак, "На краю света" - "рассказ в рассказе": пожилой архиерей в беседе с гостями рассказывает историю, приключившуюся с ним в период его работы в "отдаленной сибирской епархии", где все еще царили языческие верования, а православие оставалось чуждой религией. Читателю ярко и колоритно повествуется о том, как попытка бездумного миссионерства, абориген-"нехристь" и старый монашек Кириак преподали архиерею на всю жизнь урок истинной веры, которая кроется не в ношении креста и соблюдении обрядов по писанному, а "за пазушкой" - в душе каждого человека, в его личном выборе доброты, любви и всепрощения.

Странный он, этот Лесков.
С одной стороны, создал косого левшу, один из наших национальных символов. С другой, он настоящий православнутый, да простят мне правоверные христиане употребление такого слова.
С одной стороны, рассказывает нам, что всяческие "инородцы" и "нехристи" тоже люди. С другой, презирает их в глубине души и пишет такие, например, лингвистические перлы:

Толково и быстро открыл он мне все таинства, как постичь эту молвь, такую бедную и немногословную, что ее едва ли можно и языком назвать.

И вот ещё показательная фраза:

чем этот мой молодец станет раздумывать, когда у него вся думалка комом смерзлась и ему ее оттаять негде

Полагаю, это мысли Лескова, а не того епископа, от имени которого фразы звучат.
С таким подходом, разумеется, если вдруг такой дикарь кого-то спасёт, это следует воспринимать не иначе как чудом Христовым. Для усиления эффекта ему полагается ещё и сияющий нимб из заиндевелых растрёпанных ветром волос.

Собрание сочинений Лескова надо бы издать в двух вариантах.
Один должен быть дословным. Я бы его рекомендовал студентам семинарии и православным священнослужителям. Из него эти люди узнали бы, как надо себя вести, чтобы быть достойным последователем Иисуса. Сегодня для них это не менее важно, чем во времена Лескова.
Из второго же варианта, адаптированного, я бы выкинул без сожаления все христианские нравоучения и заодно перевёл бы церковнославянские фразы на русский язык. Тогда я, возможно, познакомился бы с остальными идеями Лескова поближе, а также больше полюбил его литературный стиль.
Полностью же читать его тексты обычному далёкому от богословских проблем человеку крайне затруднительно. Пока автор топчется вокруг да около, часто возникает желание пропустить дюжину страниц и поскорее вернуться от богословия к реальности.

Прочитал две истории: эту и ещё "Владычный суд". Они, по мнению, самого автора, имеют логическую связь. Согласен. Имеют.
Из этих двух, "Владычный суд", пожалуй, мне больше нравится при том, что сам "суд митрополита" выглядит, на мой взгляд, довольно смехотворно. Чем-то напоминает суд Пилата, но евангелисты, что ни говори, были писателями посильнее многих.
Что интересно, некоторые собаки у Лескова тоже правоверные:

Они лежали оба рядом, и довольно строгий пес, вообще не любивший жидов, на этот раз как будто нашел нужным изменить свои отношения к этому племени.

А "христианские чудеса" так и вовсе довольно зловещи:

Малолетний сын "интролигатора" чудом спасается от солдатчины. И вскоре умирает (это второе чудо?) Умирает также и его мать, жена еврея-переплётчика (чудо #3?) Интролигатор крестится (это, несомненно, очередное чудо). Но сходит с ума... Страшно представить, какие ещё чудеса Христовы его могут ждать в дальнейшем.

Другая тема: наёмник. Митрополит не допускает его крещения, дабы не опорочить саму идею веры. В этом я с ним вполне солидарен.
Но этот жулик через несколько дней всё равно становится христианином, позарившись на 30 рублей, которые империя, видимо, платит каждому новообращённому еврею-рекруту.
Господи-боже, уж не те ли это самые 30 сребреников? :)

В общем, истории довольно интересные, но уж очень много в них идеологии и нравоучений.
Может быть, когда-нибудь ещё почитаю Лескова. Не уверен. Для меня Лесков -- автор "Левши", "Очарованного странника" и "Леди Макбет Мценского уезда". Всё остальное, что читаю время от времени, вызывает весьма противоречивые чувства.