Порывы страстей

Индикатор перегрузки тревожно мигал. Существованию робота грозила опасность! Но нет, работа настолько важна, что, вопреки закону самозащиты, он продолжал творить.

О, где те приверженцы бездушия роботов?! Взгляни они на выразительно-стальной овал вместилища мыслей – и сразу бы поняли: даже в железо человеческие руки могут поместить чувства. Тщетно предупреждал сигнализатор об опасности – рукотворное существо было во власти азарта.

Да, человеческий гений сделал из металла нечто на порядок выше мертвой природы – создал самоорганизующуюся, думающую систему. Но как, каким образом появилась в этой все же мертвой болванке душа?

Профессор Джеф смотрел на свое детище, и эта мысль не давала покоя.

Что?! Действительно – что? Не мог он вдохнуть душу хотя бы потому, что не знал, что это такое.

Мысли о неожиданно появившемся новом, несвойственном роботу качестве поглотили Джефа. Тем временем увлекшееся скопление схем добровольно отдавало себя в жертву ради достижения цели. Перегруженные каналы, лишенные самим же роботом защиты, один за другим выходили из строя. И все это ради того, чтобы не остаться в дураках – ассистент и робот под наблюдением профессора играли в подкидного.

Судорожно сдвинутые шарниры неожиданно жалобно заскрипели – робот снова вытянул из колоды карт шестерку. Парализованный новой информацией, электронный мозг заблокировался, потом очнулся. Системы регулирования лихорадочно принялись настраивать уцелевшие блоки. Ассистент, заметив это, радостно завопил, оповещая о выигрыше. Но такого нахальства не выдержала даже металлическая душа! Резервная и аварийная системы мгновенно направили в стальную голову энергоресурсы всего организма. Неуклюжий механизм конвульсивно задвигался, пытаясь возразить… и навеки замолчал.

Профессор задумчиво смотрел на железо со следами окалины и пытался сообразить: что же все-таки вдохнуло в робота душу?

Мона Лиза

– Нету больше нашего учителя, – ввалившись в избу и опустив лохматую голову, простонал комиссар.

Собравшиеся молчали. Полуголодные, оборванные, они смотрели на комиссара и чего-то ждали. И было невыносимо тяжело от их молчаливых вопросов. Комиссар чувствовал, понимал, что он не может, не имеет морального права обмануть надежду, которую он видел в устремленных на него взглядах. Люди видели в нем олицетворение новой власти.

«Надо во что бы то ни стало продолжить занятия. Но что я могу рассказать им? – думал комиссар. – Что? Как умирают их мужья? Но они лучше меня знают это. А что еще я видел в окопах все это время? Ничего».

Он медленно обвел взглядом закутанных в лохмотья женщин и детей, голые стены, продырявленные осколками снарядов, выщербленный пулями пол, грубо сколоченные лавки… В щели просачивался первый морозец, здоровый, но еще не окрепший, и люди ежились то ли от его непривычного прикосновения, то ли от неуюта и голода. На одной стене висела перекосившаяся рама с репродукцией, скрытой под слоем пыли. «Наверное, после обстрела присыпало, – подумал комиссар. – Что-то я ее не припомню раньше, неужели учитель повесил?»

Он подошел к картине, ушанкой протер полотно, оценивающе посмотрел на изображение и прочитал по слогам уцелевшие буквы: «Ле-о-нар-до да Вин-чи…» Из-под слоя пыли выглядывало женское лицо. Оно как-то странно улыбалось, и в этой улыбке комиссар почувствовал насмешку. «В стране голод, тиф, война, гибнут тысячи людей, а эта упитанная буржуйка улыбается», – едва не взревел комиссар, хватаясь за кобуру, но неожиданно, словно сквозь пелену из далекого прошлого, до его сознания начал доходить смысл надписи. Леонардо да Винчи… Великий художник эпохи… И он промолчал.

«Какой же эпохи этот Леонардо, – силился вспомнить комиссар, напрягая память. – Зарождения или Возрождения? И зачем боевой товарищ, учитель и большевик, принес сюда эту картину? А может, она вдохновляла людей на боевые подвиги, – неожиданно подумал он, – а мы вот здесь ничего о ней не знаем… И я что-то слышал про Давинчи… А что, если этот самый Давинчи жил в эпоху Зарождения мировой революции и изобразил здесь завтрашний день, свободную женщину из светлого будущего? Вишь, какая она пышная и улыбается. А люди сидят и ничего не знают. А вот Ленин ясно сказал, что искусство принадлежит народу. И наш долг – долг коммунистов и бойцов – донести его до людей. И вот вместо того, чтобы нести, мы стоим и думаем…»

Затянувшееся раздумье комиссара сказалось и на сидящих. Они всматривались в изображение и о чем-то тихонько перешептывались.

Комиссар решительно повернулся к женщинам, зажал в кулак ушанку со следами пыли, расставил пошире ноги, как бы боясь за свою устойчивость, и начал:

– Товарищи женщины! В стране война, тысячи детей умирают от голода и тифа, гибнут ваши мужья. Но великое дело, начатое Лениным, нельзя задушить голодом, загубить тифом, похоронить под осколками снарядов. И мы выполним волю нашего великого вождя. Мы будем учиться. Враги вырвали из наших рядов учителя, но не вырвать им из нашей плоти стремление к учебе. И мы продолжим занятия.

Голос комиссара креп.

– Сегодня я вам расскажу об искусстве эпохи Зарождения мировой революции, о художнике, который показал на вот этой картине, – комиссар ткнул ушанкой в покосившуюся раму и замолчал. Бережно ее поправил, собрался с духом и продолжил, постепенно набирая силу голоса: – показал на вот этой картине свободную женщину будущего, гибель эксплуататоров и торжество великих идей коммунизма…

Сидящие доверчиво всматривались то в лицо «свободной женщины», то в лицо комиссара и слушали.

Урок продолжался.

Васина любовь

Начинающий поэт Вася Булочкин штудировал «Канцоньере» Петрарки. Перелистнув последнюю страницу, он почесал за ухом и глубокомысленно изрек:

– Да, чтобы стать великим поэтом, нужно встретить свою Лауру.

И действительно, если бы не прекрасная Дельмас, разве сокровищница поэзии пополнилась бы циклом «Кармен» Блока, не говоря уже о «Книге песен» Петрарки? Абеляр и Элоиза, Данте и Беатриче, Дидро и Софи Волан, Тургенев и Виардо, Лермонтов и Иванова… Да мало ли кого можно отыскать, порывшись в памяти и архивах! Так или иначе – Вася Булочкин решил искать свою Лауру.

Нельзя сказать, что у него не было девчат, были, конечно. Но знакомые представительницы прекрасного пола не подходили на эту роль: слишком они были обыденными для Васи – интеллигента, интеллектуала, красавца и поэта. И вдруг…

Ох уж это «вдруг». Сколько оно родило трескучих романов, разрушило судеб, пустило по миру влюбленных сердец!

Но вернемся к Васе. И вдруг, придя на работу, Булочкин ахнул. Юное пухленькое создание стояло возле крана с питьевой водой и поглощало влагу. Огненные волосы, набегающие легкой волной на плечи, затуманили Васин взгляд. То была Она.

Деревянной походкой он подошел к своей королеве и, вложив в голос всю поэзию души, воскликнул:

– Здравствуйте, моя Лаура!

Та, слегка повернув голову, стрельнула тигриными глазищами в его сторону, попробовала что-то ответить, поперхнулась, не то от Васиных слов, не то от неожиданности, смутилась и убежала.

Вася млел от счастья.

– Наконец-то… Надо срочно запечатлеть этот миг, этот миг… – повторял он, лихорадочно отыскивая предметы для письма.

Карандаш и бумага, к счастью, оказались под рукой, и Булочкин начал сонет «На встречу»:

В день 18 мая,

Терзаемый безмолвной пустотой,

Обрел звезду я…

Следующие два дня после встречи Вася провел в муках и радости. Муки доставляла Булочкину несведущая муза, не понявшая его любовного порыва, а радости он находил сам. От тайного созерцания возлюбленной. Временами он впадал в отчаяние, которое затем переходило в многозначительные вздохи.

Прошло еще пять дней. Вася узнал, что причину его страданий зовут Людочкой, что приехала она с далекого Урала. Он также выяснил у ее подруг, что Людочка не обращает на него никакого внимания и «ужа-а-сно не любит всяких там интеллектуалов и поэтов».

– Как? – в растерянности спрашивал себя Вася. – Не может быть.

Вскоре Булочкин понял, что без Людочки ему не жить. Теперь всех без исключения девушек он оценивал не иначе как приближение к Людочке.

– На Людочку похожа, – говорил он приятелю, увидев хорошенькую незнакомку.

Наконец, набравшись неслыханной дерзости, Булочкин робко пригласил свою возлюбленную в гости.

Людочка метнула на него свой тигриный взгляд и нараспев произнесла:

– Губы-то как раската-ал, – заулыбалась, удивившись собственному красноречию, и убежала.

В этом необыкновенном для Васи отказе он уловил какую-то притягательную силу Людочкиного слога и решил постигнуть все таинства ее речей.

Скрупулезно, путем проб и ошибок Булочкин шаг за шагом расшифровывал сокрытый в Людочкиных фразах смысл. Теперь он уже знал, что «губы раскатал» она употребляет для связки слов, при отказе, недоверии и в некоторых других случаях. «У тебя с умом как?» – встречный вопрос, если Людочка не знает, что ответить. «У меня ведь ума хватит» – шутка, предостережение. «Уйди, а то скажу» – предостережение. «Я тебя опозорю» – доброжелательность, симпатия (эта фраза по отношению к Васе употреблялась Людочкой очень редко). «Да ты че-е-е-е!» – сильное удивление.

Изучив почти весь лексикон Людочки, Вася пришел к горькому выводу: она его не любит.

– Напишу прощальное письмо и навсегда уйду из жизни, – решил он.

Из своей жизни или из жизни Людочки он собрался уходить, было известно только ему. Но так или иначе Булочкин аккуратно переписал свой сонет, теперь уже «На встречу и прощанье с Людочкой», а внизу дополнил объяснениями в любви. В местах, где не хватало слов и красноречия, он призывал на помощь Рабиндраната Тагора, и они вместе выходили из затруднительного положения.

Каково же было удивление Булочкина, когда Людочка, получив письмо, сама подошла к нему, томным взглядом доверчиво проникла в истерзанную Васину душу, в один миг залечила все его сердечные раны и, сжигаемая от девичьего любопытства, уточнила:

– Вася, ты правда меня так любишь?

С этой минуты у Васи Булочкина началась взаимная любовь. Через два месяца они поженились. За ненадобностью Булочкин перестал писать стихи в сотрудничестве с Рабиндранатом Тагором, а Людочка вскоре забыла загадочные фразы, которыми пленила бывшего поэта Василия Степановича Булочкина.

Велика власть искусства над человеком!

Ох уж эти мужчины…

Вениамин Филаретович, обхватив руками голову, думал. Он напрягал весь свой ум, но вопрос о подарке к 8 Марта оставался открытым. Хотелось удивить Вареньку чем-нибудь эдаким необычным, но фантазия, в самый решительный для него момент, обеднела. И вдруг спасительная мысль: «В магазине сориентируюсь. Мужики подскажут…»

В универмаге Вениамин прямиком направился к прилавку, возле которого собралось несколько мужчин. «Люди просто так в магазины не ходят, – подумал он. – Куплю то, что другие своим женам покупают».

Мужчины с детской беспомощностью шарили глазами по целлофановым упаковкам с разноцветными бантами и, украдкой наблюдая друг за другом, выжидали.

– А может, Ваня, вот тот набор… – обратился мужчина в сером пальто к своему соседу.

– Нет, не годится. Побьешь – неприятность, – философски заметил сосед. – Небьющийся какой-нибудь сувенир, оно будет надежнее.

– Я в прошлом году жене шахматы сувенирные за 12 рублей подарил, а она обиделась, – вставил чей-то голос.

Мужчины переглянулись.

– …Говорит, вместо этих шахмат лучше бы капроновые чулки купил, – продолжил голос и замолчал, а его владелец сконфузился.

– И правда, – обрадовался мужчина в сером пальто. – Заглянем в «Женскую одежду».

– Ты знаешь, что носит твоя жена? – удивился тот, которого звали Ваней.

– Не-е-т… – растерянно произнес мужчина в сером пальто.

– То-то же. Однажды я проявил инициативу. На целых два размера промахнулся.

– Ну и забот дает нам этот женский день, – продолжил разговор рядом стоящий мужчина.

– Не говори, – ответил тот, которого звали Ваней.