5

На следующий день настало воскресенье.

В монастыре Веракруса брат Кальво говорил мне, что англичане отрицают Всемогущего Бога. Что они еретики, которые бродят по миру, чтобы всюду сеять пагубный яд своего отступничества. Я тогда живо представила, как они рыхлят борозды, разбрасывают семена и поливают их с огромным усердием и заботой.

Но вместо этого теперь вижу, как они отдают должное святому дню. Матросы, поднявшись еще до рассвета, надраили палубы. Стволы пушек в орудийных портах сияют ярче, чем когда были только что отлиты. Англичане украшают свой корабль, взбираясь на верхушки мачт, чтобы закрепить гирлянды флажков с изображениями драконов, которые трепещут, оживая под ветром.

Что еще из сказанного монахами окажется неправдой?

Вскоре на палубе появляются трубачи в желтых и красных плащах, гармонирующих с окраской корабля. За ними джентльмены в своих лучших нарядах: шляпах с перьями и в плащах, несмотря на жару. Матросы в парусиновых бриджах и заляпанных смолой робах. И наконец, двое пленников. До сих пор не связанные и не в оковах.

Клянусь честью, они улыбаются, склонив головы рядом с англичанином: тем самым, кто отдавал команды в ту ночь, когда на нас напали, стоя на палубе, глядя во тьму совиными глазами. На нем шлем с золотым кантом. Руки он держит за спиной, лишь время от времени указывая на что-нибудь, чем с гордостью владеет, или вежливо отступает с дороги, позволяя пройти.

У настила из досок, связывающего оба корабля, маячит красная шапка Диего. Он ждет, чтобы перевести генерала и испанцев на борт.

С пиратского корабля доносится крик: по палубе пробегает мальчик. «Ваше оружие!» – упав на колени перед доном Франсиско и капитаном Антонио, он роняет к ногам испанцев шпаги. Его наряд вызывает у меня любопытство. Красивый костюм: оборки на шее и рукавах, никакой грязной парусины, как у других корабельных мальчишек-юнг. На «Какафуэго» дон Франсиско никогда не обращает на них внимания, разве что толкнет или пнет, если подвернутся на дороге. А тут он берет свою шпагу, согнув колено, и с улыбкой похлопывает мальчика по плечу.

В мгновение ока они уже здесь.

– Все на палубу! – кричит Диего, перепрыгивая на борт. – Все должны приветствовать нашего генерала.

Я не «все», и знаю это. Но тем не менее выскальзываю за дверь каюты.

Укрывшись за фок-мачтой, я наблюдаю, как люди выстраиваются в шеренгу. Капитан и дон Франсиско следуют за Диего на борт. Между ними мерцает золотом шлем генерала.

Они проходят в дальний конец, спиной ко мне, так что я незаметно проскальзываю на главную палубу и пристраиваюсь к остальным. И рядом, разрази его Господь, оказывается этот негодяй, Гаспар-бондарь.

Он усмехается:

– Все еще с нами, негритоска? Я думал, ты давно сиганула за борт.

Я выглядываю из строя. Они следуют друг за другом, капитан и дон Франсиско сообщают генералу имена и должности членов команды. Диего, к ярости капитана Антонио, кладет монеты в ладони маринерос.

По мере их приближения я слышу, что генерал говорит на испанском запинаясь, будто едва освоивший речь ребенок: «Мои извинения», «Прости меня, друг», «Генерал сожалеет, что мы сбили вас с курса». Когда генералу не хватает слов, вступает Диего.

– Нас заставила крайняя нужда, – объясняет генерал коку, – дело в том, что ваш вице-король запрещает нам самостоятельно обеспечивать себя водой и провизией.

– И серебром, – бормочет Гаспар.

Генерал останавливается напротив Паскуаля.

– А, вот и лоцман.

– Простой моряк, – ляпает дурак Паскуаль. На виске у него до сих пор ссадина от моего удара посохом. Как приятно это видеть!

– Паскуаль де Шавес? – спрашивает генерал, сверяясь со списком в руке. – В судовом журнале ты записан как лоцман.

Плечи Паскуаля опускаются.

– Да, верно. Я… немного разбираюсь в навигации.

– Ты-то мне и нужен, – кивает генерал. – Пойдешь со мной.

Паскуаль косится на капитана Антонио.

– Слушай, что тебе говорят! – рявкает Диего. – Пойдешь с нами, или вздернем на рее.

– Я никого не забираю против воли, – замечает генерал. – Тебе заплатят.

Он идет дальше. Я высовываюсь из шеренги, чтобы лучше видеть представление, и меня, конечно же, замечают. Рывком я возвращаюсь в строй, но слишком поздно. Капитан хмурит лоб.

Дон Франсиско шипит:

– Исчезни, девчонка!

Но меня точно придавливает неведомой силой. Свинцовый шар в сердце удерживает меня на месте. Я сцепляю дрожащие руки за спиной.

Генерал подходит ближе.

Он не намного выше меня, мы почти одного роста. Глаза у него темно-серые, как пушечная сталь: жесткие, неулыбчивые. Волосы соломенного цвета. Красное обветренное лицо. Борода с медной рыжиной. И маленький крючковатый, как клюв ястреба, нос.

Мне кажется, я знаю его давно. Не только по слухам, которые боязливым шепотом пересказывают испанские моряки в каждом порту северных и южных морей. Мне знакомо его лицо, этот гордо вздернутый подбородок. Воплощенная надменность. Он смотрит свысока.

– Эй, красотка! А каков твой род занятий? Может, ты и есть пропавший лоцман? – Сияя, он поворачивается к капитану Антонио.

Капитан выдавливает улыбку.

Диего хмурится и, кивнув на меня головой, говорит:

– Мария – компаньонка… дона Франсиско.

Генерал скрещивает руки на груди.

– Ты должна простить меня, я лишил тебя его общества. Уверен, это не такое уж большое… как сказать, Диего?

– Неудобство? Вмешательство?

В конце концов генерал подбирает слово сам.

– Не большая потеря.

Все это время я смотрю на доски палубы, чтобы не утратить стойкости. Но сейчас поднимаю глаза и по-английски, спотыкаясь на непривычных звуках, говорю:

– Думаю, я смогу это пережить.

Он смотрит на меня как на любопытную диковину.

Я открываю рот, но дон Франсиско щиплет меня за руку.

– Знай свое место, девчонка!

Генерал отмахивается от него.

– Пусть говорит.

– Генерал… – Что я творю? Медленно выдохнув, начинаю заново: – Вы должны знать, что после поражения наш корабль больше не может называться «Какафуэго».

Я опускаю глаза долу. Англичане, как и испанцы, считают кротость добродетелью. Женской, конечно.

Он поднимает мое лицо за подбородок, пальцы у него холодные.

– И почему же?

– Потому что мы не произвели ни единого выстрела. Благодаря мощи своих пушек ваш корабль по праву заслужил это имя.

Улыбка выглядит чуждой его лицу.

– Верно! Мы должны принять эту честь. Но в таком случае как теперь должен называться корабль дона Франсиско де Сарате? – Он хлопает его по плечу.

Дон Франсиско возводит глаза к небу, пытаясь обуздать ярость.

Я замираю, но, не отводя взгляда, с невозмутимым лицом, говорю:

– «Какаплата», что означает – «испражняющийся серебром». Потому что вы выгребли все до последнего слитка.

На мгновение кажется, что дела мои плохи. Все смотрят на меня с ужасом. Лицо дона Франсиско полыхает от гнева. Капитан Антонио трясется, сжимая кулаки, на руках выступают вены. Матросы молча таращатся. Гаспар хрюкает, как свинья, – впрочем, он свинья и есть. И тут генерал начинает смеяться. Он запрокидывает голову, кружево на шее ходит ходуном, грудь вздымается от хохота. Диего удивленно смотрит на него, и уголки его губ ползут вверх. Капитан Антонио, похоже, вот-вот взорвется.

Когда генерал успокаивается, я удерживаю его взгляд. Я должна найти правильные слова.

– Простите мою дерзость, генерал. Куда вы плывете?

– Я не могу раскрыть свои замыслы. В особенности перед нашими испанскими… друзьями. – Он снова хлопает по плечу помертвевшего от страха дона Франсиско. – Мы тут, к сожалению, незваные гости. В их саду сокровищ.

Речь у него забавно прерывается, как будто ему приходится прикладывать усилия, чтобы закончить начатую фразу.

– Но вы покидаете Новую Испанию?

– Да. Возвращаемся в Англию. И каков, скажи на милость, твой интерес к моему великому предприятию?

Дон Франсиско взглядом предупреждает меня. Капитан Антонио качает головой. Я должна действовать быстро, пока не утратила мужества.

– Возьмите меня с собой! – Я торопливо достаю из-под юбки желтый шелковый мешочек. – Я могу заплатить. – И вытряхиваю на ладонь драгоценный камень. Крупный, размером с грецкий орех, он сверкает, разбрызгивая золотые и оранжевые лучи по палубе.

– Он принадлежит вице-королю! – кричит дон Франсиско, делая шаг вперед, но выхваченная шпага Диего преграждает ему путь.

– Отлично, – замечает генерал. – Дело в том, что вице-король должен мне немалую сумму. Так одним камнем мы убьем сразу двух птиц. – Он поднимает опал к солнцу, и тот снова меняет цвет, переливаясь и синим, и желтым, и прозрачным бледно-зеленым. – Или сразу трех? – Улыбается он, поворачиваясь от мерцающего камня ко мне.

– Умоляю! – Я больше не в силах скрывать свой страх, потому что меня бросят тибуронам или, что еще хуже, матросам, если генерал не защитит меня. – Заберите меня с собой, – прошу я. – Прямо сейчас!

6

Покидая землю мертвых, всегда приходится чем-то платить.

Ценой Персефоны было каждый год возвращаться в Аид, проводя там шесть месяцев из двенадцати. Орфей расплатился, оставив в аду жену, Эвридику. Иштар, Царица Неба, принесла в жертву своего мужа, Таммуза.

Да, мне знакомы легенды греков и вавилонян, как и многое другое. Брат Кальво держал в монастыре не только рабов, но и богатую библиотеку, и, будучи человеком щедрым, позволял одному имуществу получать пользу от другого.

О, этот запах книг! Мускус и амбра кожаных переплетов, горечь чернил. Я полюбила их с первой минуты. Как же хохотал брат Кальво, увидев, что я пытаюсь слушать книги, прикладывая открытые страницы к ушам. Я думала, страницы каким-то волшебным образом говорят сами, что слова исходят не из уст читателя.

Он смеялся. Но все же учил меня читать. По воскресеньям после обеда. Душа так же нуждается в пище, как и тело, говорил он.

Интересно, какой окажется цена моего побега. Да, я отдала драгоценный камень, но он никогда не был моим, этого явно недостаточно. Когда с меня потребуют платы?

Вот уже почти неделю я нахожусь на английском корабле. Неделя минула с тех пор, как я оставила «Какафуэго» и стоящего на юте дона Франсиско, что хватал ртом воздух, как вытащенный из воды сом; толпа матросов толкала его из стороны в сторону, пока он пытался разглядеть причину своих бед.

Гаспар кричал:

– Она ускользнула, как угорь!

А плотник Алонсо смеялся:

– С твоим богатством в кулаке!

Англичане также встретили меня насмешками, когда я поднималась на борт, крепко держась за руку Диего. Генерал шел впереди, чтобы сорвать аплодисменты за одержанную победу.

– Смотрите! – триумфально заявил он, присвоив мою шутку. – Вот добыча с «Какаплаты»!

Матросы забирались повыше, хватаясь за снасти, становились на планширы и реи, чтобы ничего не упустить из виду, улюлюкали и ревели от радости.

– О боже! – орали они, завидев Паскуаля. – Генерал взял нового лоцмана!

– Он меняет их, как лошадей на перегонах!

За спиной Паскуаля они заметили меня, хотя я пыталась сжаться, чтобы стать как можно незаметнее.

– А что у вас там, генерал? Ладная телка! Прекрасный приз!

– Сто лет как мы не пробовали свежего мяса!

Я для них вещь, добыча, которую они украли. Наравне с серебром, зерном, морскими картами и всем остальным, что они отобрали у испанцев. Хотя, по правде, я сама себя выкрала. Невеликое утешение, когда со всех сторон ко мне тянут руки. Так же, как на «Какафуэго» и манильских галеонах, – на всех кораблях, на которых я плавала, – меня больно дергают за волосы, шлепают по спине, щиплют за зад, лапают, хватают за юбки.

Сердце бьется так, словно готово вырваться из груди. Выходя из каюты дона Франсиско, я сообразила прихватить с собой мантилью и накинула ее на плечи, чтобы прикрыться. У меня нет ничего, кроме надетой на мне одежды да пустого кошеля, все еще спрятанного за поясом юбки.

Один англичанин стоит особняком. Высокий мужчина, одетый в черное. Он смотрит на меня свысока; длинноносый, с сжатым в тонкую линию ртом, с побелевшими бескровными губами. Больше всего он напоминает сердитую ворону. Когда я прохожу мимо, он с яростью встречает мой взгляд, затем разворачивается и проталкивается сквозь толпу, исчезая в ней.

– Идем, Мария, – зовет меня генерал. – Диего покажет, где можно бросить подстилку для сна.

Я следую за ними вниз по ступеням в горькую, непроглядную тьму. Когда глаза привыкают к тусклому свету, я вижу, что мы в корабельном арсенале. Возле стен составлены мушкеты и аркебузы. Некоторые из них я узнаю по «Какафуэго», других никогда раньше не видела. Например, арбалеты: ими пользуются только англичане. Они выглядят древними, как на картинах в величественных домах Сьюдад-де-Мехико.

Генерал открывает дверь в тесное, хотя и более светлое, помещение, наполненное смеющимися офицерами.

– А это кают-компания.

Я выглядываю из-за его плеча. Большую часть пространства занимает дубовый стол. Накрытый турецкой скатертью, уставленный серебряными блюдами с фруктами и сладостями. В животе у меня урчит от голода. Вокруг стола расположились около дюжины джентльменов, все они разговаривают одновременно. Кто-то в углу мочится в ведро.

Я хочу войти вслед за генералом, но он меня останавливает. Бросив Диего желтый шелковый мешочек, он говорит: «Унеси в мою каюту», затем резко кивает и закрывает дверь.

Диего ведет меня к другой лестнице, уходящей глубже в трюм. В еще более глубокий мрак. Мы на артиллерийской палубе, я чувствую горький запах селитры. Через люки наверху проникает немного света и падает на пушку, стоящую перед закрытым орудийным портом. Я иду за Диего мимо импровизированных кают, разделенных переборками. Мимо загона, в котором скребут и клюют доски палубы куры. Всюду на полу, где только есть свободное место, лежат вповалку спящие тела.

– Это матросы левого борта. – Диего, проходя, пинает чью-то ногу, высунутую в проход. – При смене вахты матросы правого борта займут их постели, а эти молодцы встанут и приступят к делу.

Он ныряет в шкаф и достает скрученный в рулон тонкий комковатый матрас.

– Повезло тебе! – усмехается он. – Это постель Уайта, он помер на прошлой неделе.

Диего машет рукой в носовую часть, там на полу есть место: угол, образованный изгибом корпуса и пустым лафетом.

– А что? Хорошее место, не хуже любого другого, – фыркает он.

Я осматриваюсь. Прикидываю расстояние до трапа, отмечаю узкие темные закутки. Тени, в которых за столбами может кто-то прятаться.

– А где спишь ты? – спрашиваю я.

– В каюте генерала. – Он оглядывается назад и вверх. – На юте.

– А может…

Он качает головой.

– Это единственная отдельная каюта на корабле. Даже джентльмены спят в арсенале.

Диего разворачивает матрас, и я не могу не заметить, насколько тот жалок и неудобен. Из матраса выпрыгивает блоха. Что я наделала? Я пожертвовала надежным пристанищем отдельной каюты, и ради чего – ради этого?

Диего садится и похлопывает по матрасу рядом с собой.

– Знаешь, – говорит он, доставая опал из шелкового мешочка, – тебе не обязательно было красть камень. Генерал все равно увел бы тебя. Назло испанцу.

Я сажусь рядом.

– Мне хотелось отнять у него что-нибудь.

Он кивает, поднимая бровь.

– Небеса благоволят достойным желаниям.

Даже в тусклом свете опал волшебно играет, испуская осколки радуги, пронзающие тьму. Пылинки танцуют в красных, оранжевых, золотых лучах.

– Что это за камень? – спрашивает Диего.

Я вздыхаю, не поднимая глаз.

– «Слава Кортеса». Огненный опал, который конкистадор Кортес отнял у ацтеков.

– Как он оказался у дона Франсиско?

– Он вез его в Лиму, к вице-королю Перу. Показать камень и попросить у него рудничных рабочих.

– Значит, есть и еще камни? Они собираются открыть опаловые рудники в Новой Испании?

– Есть, – киваю я. – Горы набиты опалами. Не повезет беднягам, которых испанцы загонят в шахты добывать их.

Я смотрю на следы, которые мои ступни оставляют на досках, и снова перевожу взгляд на Диего, зачарованного созерцанием сокровища. У меня нет желания делиться с ним секретами, но я не хочу, чтобы он уходил. Я пока не готова остаться одна.

Поэтому я склоняюсь ближе. От него пахнет прелью и высушенными табачными листьями.

– Этот опал особенный. – Я поворачиваю камень правильной стороной. – Можно увидеть вырезанное на нем лицо.