Нечто небывалое должно случиться, чтобы племена инеистых великанов отринули б вечные распри и вот так, дружно, как один, принялись бы за дело, нелёгкое даже при их росте с силою.

Натасканы с далёкого берега громадные кучи плоских камней. Руны выложены огромным кругом, словно целят со всех сторон в некую точку, «средоточие отвержения», как сказал бы Хеймдалль, Сын Девяти Матерей. Очертания вроде б знакомые, но к каждой добавлено нечто, меняющее значение. Или это просто от ётунской неграмотности?

Вот как будто бы U, Úr, «власть», но правая ножка перечёркнута. Вот перевёрнутая в другую сторону T, Thurs, «добрые вести». Вот H, Hagall, «горе, злая судьба», но увенчанная чем-то вроде трёхрогой короны. А вот и I, Yew, «путь мёртвых», но рассечена крест-накрест. И последняя, пятая – t, Tyr, «война», но простая стрела обзавелась каким-то опереньем.

А куда ж они целятся? Что в середине?

Круг. Пустой круг. Его нет в перечне обычных рун, пустой камень означает «судьбу» или «рок», начало и конец. А круг…

Слейпнир яростно ржёт и мотает шеей, отказываясь спускаться. Глаза режет, они слезятся уже так, что даже всадник ничего не может разглядеть – однако чудится ли ему, что там, в самом центре круга, крошечная тёмная точка? Ещё одна руна – но в сравнении с остальными исполинами эта – настоящий карлик.

Твёрдая рука гонит восьминогого жеребца вперёд, и чудесный конь смиряется перед волей наездника.

Инеистые замечают незваного гостя. Бросают работу, тяжеленные чёрные глыбы летят в снег, однако никто не хватается за оружие. Слейпнира провожают мрачные взгляды из-под громадных натруженных ладоней, и взгляды эти наезднику не нравятся чрезвычайно. Уж лучше бы засвистели пращи, пусть бы обрушился каменный град…

Да, вот она, последняя руна. И, против ожиданий, она ничуть не изменена. o, Oðal, «наследственная земля». Правда, она же может значить «начало и конец», помимо пустого рунира.

Что за наваждение? Подобная заумь свойственна Дальним. Неужели всё-таки случилось?

«Спускайся и поговорим, могучий О́дин».

Слова отдаются железным лязгом, Слейпнир дико ржёт, почти вскрикивает в ужасе. Холодная и злая сила тянет всадника вниз, туда, на снег, к острым, словно наконечники копий, торосам.

Что ж, он, О́дин, как его называют, «отец человечества», «сын Бестлы», «сын Бора», «потомок Бури», «Хрофт», «Игг» – и ещё множеством иных имён – спустится и поговорит. Он ещё никогда не бежал от опасности. А в случае надобности – не подведёт Гунгнир, трёхострое копьё, выкованное в Свартальфахейме из слитка неведомого никому металла, найденного самим Отцом Дружин на равнинах Иды. Брошенное, оно всегда вернётся к нему в руку, а заветные руны помогут навсегда удержать начарованное^[3].

Но даже он, отец богов, сейчас с трудом успокаивает Слейпнира. Волшебный конь словно обезумел, слепо рвётся сквозь метель так, будто хочет разбить себе грудь о крепкие, точно гранит, ропаки.

«Поговорим, Ас воронов».

Что ж, поговорим.

– Только с кем? Я не вижу никого достойного! – громко провозглашает О́дин, оказавшись на снегу. – Вокруг лишь простые камнетёсы!

«Устрою ли я тебя, о брат Вили?»

– Кто ты? Покажись! – требует О́дин, для верности взмахивая копьём.

(Комментарий Хедина: если верить скупым рассказам Старого Хрофта, тому, что он говорил мне сам, никаких братьев, равно как и отца с матерью, у него никогда не было. Но развеивать предания о самом себе он в те времена отнюдь не спешил.)

«Я далеко и близко. Я не в силах выйти и приветствовать могучего отца богов так, как он того достоин. Пусть мои речи недостаточно учтивы, о Хрофт, но смысл их да не ускользнёт от тебя».

– Кто ты?!

«Лаувейя^[4], о Игг, и не говори, что имя моё тебе незнакомо».

– Знакомо, – усмехается О́дин. – Однако с каких это пор ты сделалась вещуньей, бабка Слейпнира?

Далёкая усмешка, пришедшая словно из самого сердца суровых, безжизненных гор.

«Недостойно владыки Асгарда стараться оскорбить бедную женщину. А хексой, ведьмой по-вашему, я была всегда, от начала начал. Иначе как бы смогла я дать жизнь богу огня?»

– Допустим, – морщится О́дин. – Но что с того? Ты хотела поговорить, так говори, породившая Локи!

«Ты пришёл, потому что не понял значения наших рун, так, о великий Игг? Ты испугался небывалого? Союза моих сородичей с неведомыми, обитающими в сердце смарагдовых колдовских камней? Не отрицай, в таком признании нет урона твоей гордости. Напротив, это признак силы. Уверенный в себе не претерпит ущерба от произнесённых слов».

– Только если они не из уст троллквинны, как говорят на восходном берегу Хьёрварда, – возражает О́дин.

«Возможно. Но я хочу, чтобы ты узнал кое-что, Отец Богов и победитель великанов. Бесчестно и недостойно йотуна было б утаить от тебя это знание – ты наш враг, но ты и охранитель привычного нам мира…»

– Довольно слов, ведьма. Говори, что хотела сказать!

«Ты даже не хочешь притвориться вежливым, о Игг. Словно и не занимает тебя, почему наши руны так причудливо изменены…» – в голосе великанши странное сожаление.

– Не хочу. Потому что это притворство, прародительница Волка. Но, если ты скажешь мне, я запомню. А тебе известно, что О́дин не забывает долгов или благодеяний.

Вновь усмешка, на сей раз горькая.

«Благодеяний… кто знает, чем обернутся мои слова. Но быть может, что и к добру, если почитать за таковое не продление бытия асов или йотунов, но самого мира, носящего нас на собственной спине. А потому – слушай же, Игг! Грядёт великое изменение. Из-за пределов нашего мира явится оно, принеся горе и свет, смерть и воскрешение. Уйдёт старое, воздвигнется новое, и тебе не будет в нём места. Я вижу это так же ясно, как ты – свою участь в старом пророчестве вёльвы».

– Я знаю пророчество вёльвы, – О́дин крепче сжимает копьё. – Я знаю, что нам предсказан Рагнарёк. Гибель всего и вся, в том числе – и рода великанов. Старый мир поглотит морская бездна. Однако не всё так безнадёжно – из пучины вод вновь поднимется суша, и придут новые боги, чтобы править ею. От моего семени останутся Магни и Моди, останутся Видар и Вали, Бальдр и Ход. Они создадут новый мир, лучше и чище нынешнего. А вот твоё племя сгинет. И я солгал бы тебе, бабка Змея, уверяя, что последнее меня хоть сколько-нибудь печалит. Всё имеет свой конец, даже дни богов. Но я не страшусь этого – я знаю, что приму смерть, достойную мужа, а внуки мои продолжат моё дело.

Смех.

«Ах, О́дин, О́дин, многомудрый Хрофт! Отец Дружин, носитель великого копья! Как же ты наивен, как заткали твой взор победы над моими сородичами и теми же Дальними, вернее, их слугами! Ты не видишь священных письмен в сталкивающихся льдах, не читаешь знаки судьбы в мятущихся тучах. И даже руны йотунов для тебя – откровение. Отправляйся к мудрому Мимиру, испей вторично из его источника – первый-то раз, как видно, не помог».

– Не стоит оскорблять гостя, великанша.

«Скоро ты убедишься в справедливости моих слов», – печаль и тоска не поддельны. – Ты убедишься, но будет поздно, – Так случается со всеми истинными предсказаниями. Ты веришь вёльве, но не хочешь прислушаться ко мне. Что ж, иди, сын Бури. Иди и не говори, что тебя не предупреждали».

– Меня не предупреждали, ведьма. Ты ничего не сказала толком – в отличие от той же прорицательницы-вёльвы. Что значат ваши руны, я так и не узнал.

«Попробуй иные способы. Они есть. Если ты сумеешь прочесть написанное нами, быть может, удастся отвести большую беду».

– Если ты хочешь отвести большую беду, мудрая великанша, то лучше б тебе поведать мне прямо, в чём тут дело.

«Не могу, – с искренней болью в голосе. – Имеющий восемь зрачков запретил мне это».

– Имеющий восемь зрачков? – впервые удивление Одина искренне и не наигранно.

(Комментарий Хедина: а вот впервые напрямик упоминается Великий Орлангур. Не все посвящённые верят, что он существовал в столь давние времена, иные полагают, что он вместе с братом Демогоргоном явился в сущее много позже. Однако Старый Хрофт, похоже, был убеждён, что без Духа Познания тут не обошлось. Хотя на Золотого Дракона это весьма похоже. Вдаваться в пояснения – не его стезя.)

«А тебя ещё зовут мудрейшим из мудрых… Прогони от себя льстецов, великий Хрофт, войди в смерть и выйди из неё. Тогда, быть может, твой взор очистится. А сейчас прощай, мои силы потребны в ином месте…»

Порыв ветра – и бесплотный голос утих, подхваченный снежной бурей, растаял в белёсой круговерти.

Мрачные великаны снова принялись за работу, не обращая на вековечного врага никакого внимания – мол, хочешь убивать – убивай, это уже не имеет значения.

Имеющий восемь зрачков. Нет, Отец Богов удивляется не тому, что у кого-то они есть, и в таком числе. Этого могучего духа он знает. Он видел его, когда впервые висел на священном древе, пронзённый собственным копьём. Видел смутные очертания исполинского крылатого змея, но особенно запомнились тогда именно глаза. Жуткие и пугающие, о четырёх зрачках каждый.

…Потом этот дух появлялся ещё – в моменты гаданий, когда Отец Дружин обращался к самым глубинам рунной магии. Давал узреть себя, давал понять, что он такое. Так впервые перед Старым Хрофтом появилась сущность, куда более могущественная, чем он сам. Творец оставался всегда чем-то совершенно непостижимым, загадочным первоначалом, не имеющим никаких привычных или хотя бы доступных пониманию черт. А вот Дух Познания…

Он был здесь, на самой границе сущего. Не здесь и не там. Но ему не требовалось ни поклонения, ни святилищ; им двигала лишь вечная, неутолимая жажда нового. Хотя мощь его, самый краешек, явленный Отцу Дружин, заставлял содрогаться даже храбрейшего из храбрых. Он ведь наверняка способен на невероятное, думалось Старому Хрофту. Но как его дозваться? Восьмизрачковый дух сам появлялся, когда хотел, не подчиняясь никаким законам и правилам.

…Слейпнир сорвался с места куда охотнее, чем направляемый к земле, точнее – ко льдам. Уменьшаются и тают чёрные руны, раскинувшиеся на целые лиги; первой исчезает крошечная «одаль», руна отчей земли, начало и конец всего.

Восьминогий жеребец вновь мчится по воздуху, торопится к благодатным равнинам Иды, где возведён Асгард. Недалёк уже и радужный мост; вот затрубил в рог Мудрый Ас, Хеймдалль, приветствуя Отца Богов.

Но сегодня О́дин хмур. Не глядя, бросил поводья Слейпнира; молча кивнул на приветствия и поклоны эйнхериев, прервавших бранную потеху.

Мрачно взглянул на обеспокоенную Фригг. Опустив голову, позволил жене увести себя во внутренние покои.

– Что тревожит тебя, муж мой? – поданы яства, сама Фригг достала гребень, села рядом с молчаливым супругом, принялась расчёсывать ему спутавшиеся за время скачки волосы.

– Руны. Руны ётунов, – коротко и угрюмо, взгляд в пол. Фригг горда и своенравна, однако знает – есть моменты, когда Отцу Дружин лучше не противоречить. – Они необычны. Знак тревоги…

– Скажи мне, поделись, и ноша твоя облегчится, – поклонилась, как и положено знающей своё место жене.

Нет. Не время. Могущественна Фригг и почитаема среди асиний с асами; но всё равно, она женщина. Как и мать Локи. Женщина, её прорицание сильно; а битва – дело мужей. В том, что предстоит именно битва, Отец Дружин не сомневался.

Осталось лишь определить, где и когда.

Он привык сам выбирать врагов. Упреждать их, наносить удар внезапно. Те же великаны – сильны, могучи, но не привыкли сражаться сообща, и Носитель Молота расправлялся с их лучшими богатырями поодиночке. Дальние слишком упирают на магию, словно страшась честного боя, и мастера народа гномов научились делать зачарованные клинки, пряча руны в толще прокованного металла, так, что мечи эти умеют разить созданное колдовством и неуязвимое для обычной стали.

Так было, так есть. Но останется ли так?

Ибо ётуны трудятся все вместе, повинуясь единой воле. Породившая Локи никогда не правила ими, у гримтурсенов вообще старшие в семьях имели власть лишь над ближней роднёй. Что же заставило инеистых великанов изменить всегдашнему обычаю? И что значат эти странные, перекорёженные руны?

И не изменилось ли чего на дальнем юге? Быть может, там тоже творится нечто небывалое, неслыханное от века?

Фригг молча взглянула на склонённое чело супруга. Покачала головой и тихо вышла; дверь покоя затворилась, а Отец Дружин даже не поднял взгляда.

…Собравшиеся на совет асы выслушали владыку Асгарда в молчании. Присмирел даже неугомонный Локи.

– Ты, Одаривающий.

– Следует, чтобы брат Бюллейста отправился б к своей матери и вызнал бы все подробности.

– Она не ответит, – проворчал Локи, отводя взгляд. – Даже на порог не пустит.

– Ты, Молчаливый, – прервал хитроумного аса Отец Дружин.

– Следует, чтобы владыка Бильскирнира отправился бы на север и пленил Лаувейю. Здесь, в Асгарде, мы узнаем всё.

– Пленить мою мать? – вскинулся Локи.

– Чтобы жил Асгард, – отчеканил владетель железного башмака.

– Чтобы жил Асгард, – один за другим кивнули слепой ас, пасынок Фригг, и длиннобородый владыка поэтов.

– Стойте, стойте! – Тор, устрашитель великанов, воинственно задрал рыжую бороду. – Мой Мьёлльнир сокрушит любого из рода гримтурсенов, что правда, то правда. Но много ли толку, если я притащу сюда пленницу? Она не станет говорить.

– Что нельзя вырвать силой, можно узнать чарами, – раздался низкий голос Мудрого Аса. – Я согласен с Молчаливым.

– Один раз мы уже поступили бесчестно, – дочь Ньёрда гневно вскочила со скамьи. – Пролилась кровь ванов. Не стоит повторять той ошибки.

(Комментарий Хедина: кто в тогдашней войне поступил бесчестно, и полностью ли вина за пролитие первой крови лежит на асах, вопрос далеко не решённый. В истории Гулльвейг слишком много белых пятен.)

– Согласна, – Сиф, роскошноволосая супруга Тора, встала рядом с богиней любви. – Я согласна отправиться к Лаувейе и поговорить с ней.

– Едва ли великанша захочет сесть за стол с моей женой, супругой того, кто отправил в Хель столько её сородичей! – возразил рыжебородый ас.

– Ты, как никто из нас, умеешь убеждать, – усмехнулся хозяин Золотой Чёлки.

– А ты, Мудрый, тогда отправился бы сам, – обиделся обладатель Мьёлльнира.

– Хватит, – поднялся Отец Дружин, и всё разом стихло. – Ничего, кроме совета идти на поклон к великанше или же вырвать у неё правду силой, я не услышал. Никто не предложил самим узнать смысл новых рун.

– Как же узнать-то такое? – простодушный Тор развёл руками.

– Я знаю как, – хозяин Асгарда опустил голову и никто из сородичей-асов не видел его взгляда.

* * *

Всё как всегда. Дети, они и есть дети. Пусть даже зовутся богами, умеют дробить несокрушимый гранит и побеждать великанов.

Золотистый Слейпнир беспокойно водит головой. Чудесный конь чует беду, хотел бы помочь, но не знает как. А Отец Дружин знает, но тоже – не может решиться.

Голая равнина, горизонт тонет в низких тучах, так что непонятно, есть ли вообще здесь солнце. Под ногами ни травинки, нагая слежавшаяся глина, где не пустит корни даже вездесущий пырей. Посреди ровного поля высится одинокий дуб, странный и нелепый в этом проклятом месте. Как он вырос тут – неясно.

Ветки его протянулись далеко от трёхобхватного ствола. Глина усеяна опавшими листьями, полусгнившими желудями – то могучее древо напрасно старается. Ничто не взошло в его тени, ничто не прижилось.

Отец Дружин стоит, вонзив трёхострое навершие Гунгнира в неподатливую, плотно сбитую землю. Царит безветрие, беззвучие; дуб-исполин не шелохнётся, чем-то напоминая гиганта-ётуна.

Вот только он, О́дин, пришёл сюда с миром, а не с войной.

При мысли о предстоящем начинают мелко и стыдно трястись пальцы. Словно не хозяин Асгарда, а ничтожный нищий, забившийся в щель с медяками – дневной добычей – от продажной рыночной стражи.

Жди не жди, древний Игг, Старый Хрофт, а задуманное придётся исполнить. Твой глаз лежит залогом у Мимира, но даже всей силы Источника Мудрости не хватило, чтобы прозреть смысл новых, изменённых великанами рун. Не говоря уж об их сочетании.

Оттягивая неизбежное, Старый Хрофт разводит костёр – сухие поленья приехали на спине Слейпнира. Немного магии – огню полыхать девять дней и девять ночей. Охо-хо… но надо вытерпеть.

Хозяин Асгарда долго ходит вокруг и около потрескивающего пламени. Острием зачарованного копья чертит на земле привычные руны, раскручивая их спираль противосолонь. Соединяет отдельные письмена, так что получается окружившая костёр многолучевая звезда.

Медленно наползают сумерки. Здесь нет ярких закатов, свет просто угасает, словно истаивая, просачиваясь сквозь землю.

Вскоре воцаряется тьма. Остаётся лишь разведённый Отцом Дружин костёр.

О́дин подходит к дубу, закидывает ременную петлю на нижнюю ветвь, захлёстывает свободный конец вокруг левого запястья. Ловко подтягивается, повисает, держа Гунгнир в правой руке. Бросает последний взгляд на весело пляшущее пламя, выдыхает – и сильным, спокойным движением вгоняет копьё себе в грудь по самую крестовину.

(Комментарий Хедина: вот в этом, именно в этом, наши [и, полагаю, другие Поколения Истинных Магов] и уступали Древним Богам. Мы были сходны с ними готовностью ради знания пройти по самому краю смертной бездны, но именно по краю. Не знаю никого из Истинных Магов, кто сам, добровольно, обрёк бы себя на ритуальное мучительство. В злые годы моего изгнания, оставшись без власти над огнём, мне пришлось и поголодать, и помёрзнуть, однако чтоб вот так, вонзить себе копьё в грудь… Многим из Истинных Магов была доступна магия крови, однако её пускали себе аккуратно, с ловкостью бывалого цирюльника. Не могу не думать о том, какая-же всё-таки страшная и необоримая сила в лице Молодых Богов надвинулась тогда на мир, что, при всём самопожертвовании Древних, они пали в столь неисчислимых множествах.)