Он сдержал слово, съездив на рынок, привез большую сумку с продуктами. “Как он ее дотащил на четвертый этаж?” -вяло подумала девушка, опять испытывая недомогание, которое, похоже, стало для нее привычным, но не стала слишком задаваться этим вопросом. Может, старику выписали наконец по-настоящему хорошее импортное лекарство, а может это лекарство ему прислали дети (хотя девушка не замечала, чтобы старик с ними общался, наверняка он просто не хотел ее смущать и разговаривал с ними по телефону в ее отсутствие. Или они писали ему письма?)

…Той же ночью она проснулась словно от толчка, в комнате, которую ей старик выделил для проживания, кто-то находился, в свете уличных фонарей, приникающем сквозь неплотно задернутые шторы, она различила темную фигуру стройного широкоплечего мужчины, на котором, похоже, не было одежды, помимо светлых плавок. Сердце у нее совершило бешеный кульбит и заколотилось так, словно решило выпрыгнуть наружу. Она уже приоткрыла рот, чтобы закричать, но знакомая сухая и теплая ладонь легла на ее лицо, зажала губы.

– Тихо, – прошептал мужчина, чей бархатный баритон больше не был ни надтреснутым, ни хрипловатым. – Время пришло…

И оказавшись в постели девушки, обнял ее властно и уверенно.

…Это напоминало “медовый месяц” (только без свадьбы, да и жених по возрасту годился невесте в дедушки). Однако, он больше не был стариком, этот сильный мужчина с темными густыми волосами, четко обрисованными скулами, тонким носом и тонкими губами, а также красивым волевым подбородком. Бороду он сбрил и стал выглядеть максимум на сорок пять лет. Яркие карие глаза были по-прежнему теплыми, и как девушке казалось, любящими. Они практически не вылезали из постели, продукты им доставляли на дом, они пили сладкие красные вина и кислые зеленые, и даже густые черные… и лакомились такими яствами, о которых раньше девушка и не слышала. Он периодически приносил ей цветы – любые цветы, только не розы, говорил, что на “колючки” у него аллергия, как и на “душный” запах роз. “А на чеснок у тебя аллергии нет?” – как-то в шутку поинтересовалась девушка, на что ее партнер лишь пожал плечами -”не проверял, но чеснок я действительно не люблю”.

…В один из дней, после очередной ночи любви (эти ночи были упоительны, раньше не было у нее таких ночей, хотя в прошлом девушка встречалась с парочкой бойфрендов, с одним даже вроде было все серьезно – хотя сейчас вспоминать о таком ей было просто смешно), девушка неожиданно ощутила сильную дурноту, попыталась встать с кровати и потеряла сознание.

Мужчина услышал стук упавшего тела, вбежал в комнату, подхватил девушку на руки, перенес на кровать. Бережно поправил одеяло и целомудренно поцеловал свою партнершу в лоб.

........................

В апреле в Город приехали родственники девушки – мать и сестра-десятиклассница, поскольку девушка не давала о себе знать уже больше двух недель, не выходила в сеть, не отвечала на звонки, словом, женщины встревожились, направились сначала в университет, где она училась, но там ответили, что готовят девушку на отчисление, та не появляется на занятиях уже больше месяца, и тогда несчастные женщины поехали по тому адресу, который им девушка указала (дескать, по тому адресу она снимает квартиру, почему-то девушке казалось позорным рассказывать родне, что она устроилась в сиделки, девушка намекала на то, что у нее появился добрый и щедрый “друг” и когда-нибудь она познакомит с ним и маму, и сестру).

Подъехав к внушительному жилому дому в стиле “сталинский ампир”, они беспрепятственно вошли в подъезд (дверь им даже придержал выходящий из дома курьер) и позвонили в дверь квартиры на четвертом этаже. За дверью послышались уверенные мужские шаги и на пороге женщины увидели высокого брюнета, чем-то неуловимо смахивающего на Шона Коннери (в его знаменитой “бондиаде”), элегантного, в модном пуловере и джинсах, с открытой улыбкой и внимательными коричневыми глазами. Женщины смущенно рассказали, что разыскивают свою родственницу, студентку, которая снимала здесь комнату.

Мужчина удивленно поднял брови.

– Вас определенно ввели в заблуждение. Я живу вдвоем со своей пожилой родственницей, двоюродной бабушкой, и комнат никому не сдаю.

Затем посторонился, изящно повел рукой, приглашая незваных гостей в квартиру. Женщины робко вошли. Квартира выглядела очень современной и светлой и сверкала чистотой.

– Идемте за мной, – мужчина, похожий на Джеймса Бонда, немного понизил голос, – Бабушка только что уснула, надеюсь, мы ее не побеспокоим…

Женщины проследовали за хозяином в комнату, обставленную старинной, но добротной мебелью. На кровати лежала маленькая, иссохшая старушка, редкие седые волосы разметались по наволочке, руки, больше напоминающие тонкие ветки мертвого дерева, сморщенные, с выпуклыми черно-синими венами и скрюченными артритом пальцами, лежали поверх одеяла. Старуха дышала еле-еле, но неожиданно ее коричневые веки дрогнули, открылись глаза – мутно-голубые, пораженные катарактой. Бледные губы приоткрылись, старушка силилась что-то сказать, но ничего не выходило, кроме сипения. Мужчина с ласковой улыбкой склонился над несчастной.

– Сейчас-сейчас, поменяем белье… – и бросил на растерянных визитерок не слишком приветливый взгляд. – Извините, но мне придется заняться туалетом…

– Конечно-конечно, – ответили женщины и спешно покинули квартиру, с намерением отправиться в отделение полиции – писать заявление о без вести пропавшей дочери и сестре. Впрочем, надежды на то, что полиция здесь чем-то сумеет помочь, родственники девушки почти не питали…

…– Прости, – прошептал мужчина с внешностью кинозвезды, склоняясь над телом “древней” старухи и поднимая на руки ее легкое, иссохшее тело, – Осталось недолго… – и его теплые губы легонько коснулись морщинистого лба.

* * *

…

– Страшная сказка, – негромко сказала Настя.

Волконский тихонько обнял ее одной рукой за плечи.

– Это только сказка, ничего больше.

– Сказка ложь, да в ней намек… – она легонько вздохнула, от ее напряженного взгляда ему отчего-то на миг стало не по себе.

Он взглядом спросил ее: “Что?”

– Ты очень красивый, – сказала Настя серьезно.

Волконский ощутил замешательство.

– Явное преувеличение.

Она чуть прикусила губку (по привычке), упрямо мотнула головой.

– Я и не говорю, что это объективно, – потом по ее лицу скользнула легкая, еле уловимая усмешка, – Как я могу вообще быть объективной… с тобой?

– Ну… пожалуй…

Она подняла руку, тонкие пальцы легонько пробежались по его волосам, зарылись в них ненадолго.

– Ты подстригся.

– Вообще-то, я делаю это регулярно.

– Зря, тебе бы пошли длинные волосы, – сказала она немного задумчиво.

– И насколько длинные? – разговор начал его забавлять, – Как у байкера?

– Как у средневекового рыцаря,– сказала Настя без улыбки,– Как у Арагорна. И бороду отпустил бы заодно.

– Кто такой Арагорн? Сказочный персонаж?

– Брось, – она тихонько шлепнула его ладошкой по плечу. – Не говори мне, что не читал или хотя бы не смотрел “Властелина колец”.

Пришел его черед немного смутиться.

– Вообще-то, такой жанр, как фэнтези, меня никогда не увлекал.

– Даже в детстве?

– В детстве, конечно, всем нравились сказки.

Она чуть приподнялась на локте, придерживая простыню на груди, глядя на него внимательно, даже пытливо.

– Знаешь, как о некоторых людях говорят? Он всем хорош, но его очень сложно полюбить…

– Ты это к чему?

– Не перебивай, – ее узкая ладонь легко легла ему на грудь.

– А о других говорят – его нельзя не любить, несмотря на все его недостатки.

– Продолжай.

– Так вот ты – ни то, ни другое… а, может, что-то среднее. Ты можешь быть очень милым, но временами бываешь каким-то… отчужденным, что ли. Отстраненным. Что-то есть в твоем взгляде… что-то насмешливое и одновременно холодное. Ты не тот зверь, которого можно приручить.

Он почувствовал неловкость. Не первый раз эта девчонка сбивала его с толку. Периодически она бывала непредсказуема.

– Вообще-то, я не зверь.

– Зверь, – возразила Настя и на этот раз он отчетливо уловил смешливые искорки в ее огромных темных глазах. Провела рукой по его груди, плечам, бицепсам.

– Ты очень сильный. Какие твердые мускулы… регулярно тренируешься?

– Хожу в зал, – ответил он машинально.

– И дерешься наверняка классно?

– Когда-то дрался, – он не сдержал улыбки, – Но давно не тренировался. И вообще, в настоящий момент для меня актуальнее курс физиотерапии.

– Да, извини, – ее голос смягчился, ладонь опять переместилась на его грудь, на сей раз поползла вверх. Достигла его подбородка.

– Четко выраженный. Не скошенный. Даже “ямочка” есть… – тонкий палец тихонько “исследовал” его лицо.

– Особая примета, – неловко пояснил он.

Пальчик коснулся его губ.

– Рот… не маленький, но и не слишком большой. Губы… скорее тонкие. В меру.

– Продолжай, – ему стало забавно. К тому же, ее прикосновения вызывали смутное (и очень приятное) волнение.

– Нос…

– Крупный и длинный.

Она улыбалась.

– Красивый нос. А что не маленький – ты же мужчина, у мужчины и должен быть в меру крупный нос.

Дальше ее палец легким движением обрисовал его брови.

– Мне ужасно нравятся твои брови.

– Светлые, – машинально сказал Волконский.

– Ну… не очень. Но и не темные. Ты же русоволосый. Мне нравится, что у тебя такие брови. Такие… не псевдо-мужественные, не густые, тем более не черные и не широкие. Терпеть не могу чернобровых.

– А сама? – поддел ее Волконский. У Насти были четкие и красивые брови “вразлет”. "Соболиные".

– Я темная шатенка, – возразила она, – Кое-кто называет даже брюнеткой. Мне положено.

– Хорошо, – он продолжал улыбаться. Его забавляла эта “игра”.

– Теперь глаза, – Настя посерьезнела. – Тут я даже затрудняюсь… они у тебя то ли голубые, то ли зеленые… то ли одновременно и голубые, и зеленые.

– Серые, -поправил он, – И маленькие.

– Бестолочь, – ласково сказала Настенька, – Я в твои глаза влюбилась с первого взгляда… в твои глаза и твое узкое лицо. Ты не обиделся?

Волконский отрицательно мотнул головой. Он никогда и не считал себя Аленом Делоном.

– Когда это ты успела в меня влюбиться… с первого взгляда?

– Тогда. В первый раз, о котором ты имел невежливость забыть.

Он в свою очередь тихонько провел ладонью по ее густым, разметавшимся по плечам и спине, темным волосам.

– Теперь описывай меня,– потребовала Настя, – Какая я?

– Очень красивая, – просто сказал он.

– И всё?

– Очень красивая и хрупкая маленькая девочка.

– Не маленькая и не девочка, – сказала она с некоторым недовольством (впрочем, как ему показалось, немного наигранным).

– Маленькая девочка, – повторил Волконский, притягивая ее к себе.

Твердые ладони уперлись ему в грудь, не давая продолжать.

– Не так быстро. Ты меня измотал.

– Извини, – он в очередной раз смешался. – Что ж ты не сказала?

Настя легонько фыркнула.

– А ты бы немедленно прекратил?

Он тихонько провел ладонью по ее лицу, отвел от нежной щеки прядь русалочьих волос.

– Я не зверь, что бы ты ни говорила.

– Я не вкладывала в это слово оскорбительный смысл, – она потерлась носом, а потом подбородком о его плечо и неожиданно вызывала у него ассоциации с котенком, который хочет приласкаться.

* * *

…А потом наступила Весна. Именно Весна, с большой буквы. Можно даже сказать, ВЕСНА – капслоком. Внезапно снег исчез (полностью, даже не оставив после себя огромных луж, ступая в которые никогда не знаешь, коснешься ли на дне льда (еще не растаявшего), или сырой, не прогретой, но уже настоящей земли. Глины. Грязи. (Или обычного городского асфальта).

Волконский продолжал встречаться с Настей, именно – встречаться, и, пожалуй, можно было бы смело уже называть ее его девушкой, с которой было легко, комфортно, и – что уж там себе лгать – необременительно.

Она легко соглашалась на его предложения прогуляться по городу, заглянуть в кофейню (или поужинать в каком-нибудь не слишком пафосном, но вполне достойном заведении), они пару раз заходили на художественные выставки, поскольку Настя, как выяснилось, очень неплохо разбиралась в живописи (чем, признаться, Волконского немного удивила, он считал, что нынешняя молодежь от классической живописи чрезвычайно далека), и даже как-то их занесло на спектакль гастролирующей столичной труппы… Словом, это были хорошие отношения с едва ли не идеальной девушкой, которая не требовала от него практически ничего (он сам предлагал, она лишь не отказывалась), которая не раздражала своим примитивизмом – и, что греха таить, – привязанностью к электронным игрушкам, которая не торчала в соцсетях, не увлекалась самолюбованием (так Волконский мысленно называл все эти пристрастия к селфи, фотографированию самих себя, причем, с использованием разного рода приемов фотошопа, чтобы выглядеть презентабельней), и даже девушка, с которой не приходилось беспокоиться о непредвиденных последствиях, поскольку у нее и с этим все было заранее продумано (иными словами, был вживлен некий предмет, не позволявший случиться нежелательному в течение минимум трех лет).

Бывший парень (с которым они, по словам Настеньки, “окончательно расстались”) не докучал ей ни звонками, ни сообщениями, ни тем более визитами. Что касается ее солидного покровителя (о котором Волконскому меньше всего хотелось думать), здесь она просто молчала, а он и не спрашивал.

…Тот ясный день в самом начале апреля запомнился прежде всего погодой, которую в старину назвали бы “вёдро” – удивительно теплой, но не агрессивно, а мягко, дул легкий ветерок, но именно – легкий, истинно весенний, небо было чистым, ясным, высоким, апрельским (каким не бывает в другие месяцы, лишь в апреле), и Настя неожиданно предложила “поехать на природу”, просто полюбоваться пробуждающейся от долгой и утомительной зимней спячки землей, уже начинающей выпускать на поверхность самых смелых и дерзких “разведчиков” – маленькие яркие “солнышки” мать-и-мачехи, синие капельки пролесок и дивные, волшебные в своей хрупкости и красоте лилово-голубые цветки печеночницы. Верба выкинула свои пушистые, трогательные, серенькие почки, которые некоторые славянские народы называют нежно “котиками” (они и впрямь напоминают кошачью шерстку), на тополях набухали почки, которые совсем скоро начнут благоухать терпким своим ароматом, а хвойные деревья словно бы обновили зелень своих иголок.

Словом, Волконский охотно согласился, тем более, что ехать-то далеко и не пришлось, достаточно было немного углубиться в ближайшую лесополосу рядом с поселком, в котором находился его коттедж, погулять между юными березками и маленькими елями, просто подышать полной грудью весенним воздухом, выдохнуть, наконец, зимнее тяжелое снежное наваждение…

Он практически оправился от последствий той зимней аварии, о которой сейчас хотелось вспоминать меньше всего, однако, курс физиотерапии должен был тянуться еще как минимум год, пока он не восстановится полностью, поэтому и подвижность, и быстрота реакции были, увы, не те, и длительные пешие прогулки впоследствии (обычно к вечеру) отзывались несильной, однако тянущей и ноющей болью в ногах (об этом он Насте не рассказывал, но она, не иначе, женской своей обостренной интуицией, словно бы чувствовала его состояние и ни в коей мере не докучала, даже иногда поглаживала его ноги массирующими движениями, что вызывало у него одновременно физическое удовольствие и легкую неловкость (ибо в такие моменты как никогда остро он осознавал их разницу в возрасте – четырнадцать лет, не шутка, практически полтора десятка…).

Итак, стоял теплый апрельский денек, конечно, обманный (как обычно в апреле и бывает), ибо после полудня ясное небо могли закрыть облака, а то и тучи, и еще неизвестно, что эти тучи могли просыпать на землю – холодный дождь или даже снеговую крупу. Но сейчас все было ясно, было беззаботно, Настя, облаченная в привычные джинсы (он давно заметил ее пристрастие к именно спортивному стилю в одежде и нелюбовь к платьям и юбкам) и короткую кожаную курточку, ступала по земле осторожно (не дай Бог, наступить на какой-нибудь весенний цветок или даже затоптать только что проклюнувшуюся травинку), он шел следом, с некоторым снисхождением наблюдая за повадками этой девочки, практически вчерашнего ребенка (и тем не менее, уже полноценной женщины), внезапно она остановилась перед кустами ивы, выпустившими своих “котят”, начавших пушиться золотистой пыльцой, обернулась к нему:

– Смотри, бабочка! Настоящая… какое чудо…

Действительно, над “цветками” ивы порхало лимонно-желтое создание, одно из первых проснувшееся и желающее в полной мере насладиться своей недолгой, но яркой жизнью, отогреться на солнце, напиться сладкого нектара, повстречать свою “пару”, вывести потомство и… наверное, со спокойной совестью уснуть.

– Как она не боится? – едва ли не шепотом спросила Настя, не у Волконского спросила (на него она сейчас не смотрела), а будто разговаривая сама с собой. – Ведь еще могут быть холода…

– Могут, – согласился Сергей, отчего-то немного осипшим голосом, ибо в этот момент наглое весеннее солнце едва ли не в упор светило в глаза девушке, находящейся рядом с ним, без малейшей фальши освещая и ее нежную, с легким розовым румянцем кожу, и выбившуюся из забранных в хвост темно-каштановых волос волнистую прядь, отливающую темным золотом, и тонко очерченные ноздри аккуратного носика, и припухшие губы (над верхней он неожиданно заметил легчайший пушок), и, наконец, глаза, вобравшие в себя удивительную синь апрельского неба, и словно светившиеся изнутри сапфировым светом… Глаза, миндалевидные, чуть приподнятые к вискам (будто бы по-восточному), с густыми, пушистыми, именно “девчоночьими” ресницами, накладывать на которые толстый слой туши она не считала нужным, как, впрочем, и вообще накидывать на лицо излишек косметики, ей это было и не нужно, она была…

…была…

В этот момент словно непрошенная рука легонько сжала его сердце, и одновременно что-то сместилось, что-то качнулось перед глазами, так меняется восприятие реальности, когда мироздание в очередной раз решает над нами подшутить и сказать,кто в действительности здесь главный, и кто решает всё.

“Она необычная, – пронеслось у него в мозгу, и тут же он поправился, – Нет, не просто необычная… она необыкновенная… Она прекрасна.”

И спешно отвел от нее глаза. Но ощущение осталось, ощущение свершившегося чуда никуда не делось, и он уже знал – неважно, как на нее посмотрит снова, и неважно, какой ее увидит, это ощущение неожиданной нахлынувшей волны, это чувство, что рядом с ним не просто девушка, очень хорошенькая молодая девушка, которая определенно к нему привязана и с которой ему хорошо и комфортно, нет, ощущение, что с ним необыкновенная девушка, что такая девушка – единственная на всем белом свете, что ей нет и не может быть аналогов, это ощущение уже не пройдет, не забудется, не улетучится… как бы ему того ни хотелось.

Он влюбился. Сам того не желая и тем более не ожидая этого, влюбился по-настоящему.

И теперь понятия не имел, что ему делать.