Глава 6. Похмелье и Призрак За Спиной

Дорога обратно на виллу слилась в темный, пьяный туман. Кармен, сияющая и слегка помятая, что-то тараторила про Рафаэля, но слова до меня не доходили. Я молчала, прижавшись лбом к прохладному стеклу грузовичка Энцо. Внутри все горело и стыло одновременно. Песок натирал кожу под платьем, напоминая о каждом неосторожном движении на берегу. Запах моря, соли и его кожи – мускусный, чуть пряный – казалось, въелся в меня. Я закрыла глаза, и сразу же всплыли картины: звезды, пляж, его губы, требовательные и жадные, его пальцы, скользящие по моей груди, бедрам, впивающиеся в кожу… Волна жара накатила снова, смешанная с острой волной стыда и паники.

Что я наделала?

Энцо бросил многозначительный взгляд в зеркало заднего вида, но промолчал. Ангел-хранитель в виде водителя-садовника.

В своей комнате я содрала с себя синее платье, как липкую кожу греха. Быстрый, ледяной душ не смыл ощущения его рук. Песок остался в волосах, под ногтями – вещественные доказательства безумия. Я упала в постель, натянув простыню до подбородка, будто она могла защитить от реальности. Перед сном мозг, отравленный алкоголем и адреналином, прокручивал кадры: его смех, низкий и хрипловатый, его губы на моей шее, его твердое тело подо мной… Это было не просто не свойственно мне. Это было из другой вселенной. Вселенной До-Дэмиена, а может, Вселенной Никогда-Не-Существовавшей-Элли. Засыпала я под аккомпанемент бешеного стука сердца и жгучего воспоминания о его пальцах, сжимающих мою грудь.

Утро встретило солнечным ударом прямо в веки и молотом, колотящим в висках. Я застонала, зарылась лицом в подушку. Потом осторожно приоткрыла один глаз. Солнечный луч поймал крупинку песка на простыне. Не сон.

«Права имею», – упрямо подумала я, отгоняя навязчивые картины ночи. Выходной. Я позволила себе поваляться, уткнувшись носом в прохладную наволочку, пытаясь продлить иллюзию покоя. Но песок колол кожу, а голова раскалывалась. Нужен был аспирин. И кофе. Мощный, черный, как моя совесть. И… возможно, сигарета. Одна. Чтобы переварить. Чтобы поверить.

Я натянула старые мягкие шорты и майку – броню обыденности. Сверху накинула легкий шелковый халатик, подарок Кармен («Чтобы чувствовать себя звездой даже в своем храме!»). Босиком, по прохладному мрамору, поплелась на кухню.

Процесс заваривания кофе был медитативным и мучительным. Каждый звук – щелчок кофемашины, шипение пара – отдавался в висках. Я проглотила две таблетки аспирина, запивая их прямо из бутылки с водой. Кофе заварился, густой и ароматный. Я схватила пачку сигарет – старую, завалявшуюся на случай апокалипсиса – и вышла в сад.

Солнце уже припекало вовсю, обещая адскую жару, достойную вчерашней ночи. Я опустилась на прохладную мраморную ступеньку лестницы, ведущей к бассейну. Лазурная вода искрилась, сливаясь с океанской далью. Вид все тот же, райский. Но сегодня он казался чужим, немного осуждающим. Я сделала глоток обжигающего кофе – горечь помогла прийти в себя. Затем, дрожащими пальцами, достала сигарету, прикурила. Дым, резкий и знакомый, ударил в легкие. Кашель. Потом – горькое послевкусие на языке и слабое головокружение. Но какое-то подобие контроля вернулось. Да, это случилось. Да, это была она, Элеонора Рид. Да, это было безумие. Теперь надо жить дальше. Спрятать это воспоминание поглубже, как ту сигарету в карман халата. Работа, пыль, тишина. Рай…

«Я бы тоже не отказался от кофе».

Голос. Мужской. Низкий. Бархатистый. Раздался прямо за моей спиной, с верхней ступеньки.

Я вздрогнула так, что сигарета выпала из пальцев, а чашка с кофе выскользнула из другой руки и разбилась о мрамор с душераздирающим звоном. Сердце вжалось куда-то в пятки. Медленно, как в кошмаре, обернулась, запрокинув голову. Солнце било прямо в глаза, ослепляя. Я видела только силуэт: высокий, широкоплечий, в светлой одежде. Но по тому, как он стоял, по самому звуку этого голоса, по ледяной волне осознания, накрывшей меня с головой – это был ОН. Призрак. Хозяин. Явился.

«Извините! – выдохнула я, голос сорвался на писк. – Я… я сейчас!» Я вскочила, не глядя на разбитую чашку и тлеющий окурок, и буквально бросилась бегом в дом, в свою комнату, как заяц, спасающийся от ястреба. Халат развевался за мной, как стыдливое знамя.

В комнате я прислонилась к закрытой двери, пытаясь отдышаться. Он здесь. Сейчас. Видел меня в майке, шортах и халате, с сигаретой, роняющей кофе как последняя неумеха. Руки тряслись. Щеки горели. В голове стучало: Он? Это был ОН на пляже? Голос… Похож? Очень похож! Но в темноте… Я содрала с себя халат, майку, шорты. Натянула черное платье-футляр – униформу стражницы порядка. Быстро, дрожащими пальцами, завязала безупречно белый фартук. Волосы попыталась собрать в тугой пучок – защитный купол. Доспехи надеты. В бой.

На кухне руки все еще дрожали, когда я ставила крошечную фарфоровую чашечку под носик кофемашины. Эспрессо. Капля молока. Только капля. Инструкция пылилась в памяти пунктом 15. Я выполнила ритуал с маниакальной точностью. Чашечка на блюдце. Маленькая серебряная ложечка. Без сахара (пункт 15, подпункт «Г»).

С подносом, как со щитом, я вышла на летнюю террасу. Он сидел спиной к дому, к ней, в плетеном кресле у перил. Наслаждался видом. Белая льняная рубашка с закатанными по локти рукавами обрисовывала сильные предплечья. Воротник расстегнут, открывая загорелую линию ключиц. Бледно-голубые шорты, дорогой крой. Темно-каштановые волосы, коротко стриженные, чуть взъерошенные на затылке. Высокий, спортивный силуэт, излучающий расслабленную мощь даже в покое.

Я сделала шаг, потом другой. Паркет под ногами казался зыбким. Подошла к столу рядом с его креслом. «Ваш кофе, сэр», – прозвучал мой голос, удивительно ровный, будто не мой. Я поставила поднос.

Именно тогда он повернул голову.

Солнце, уже вышедшее из-за его спины, осветило лицо. Ровные, сильные черты. Твердый подбородок с легкой ямочкой. Широкий лоб. И глаза. Серые? Стальные? Холодные и невероятно знакомые. Глубокие, с тяжелым, оценивающим взглядом, который я чувствовала на спине в клубе… и который изучал меня в лунном свете на песке, когда я убегала.

Он.

Сомнений не было. Это был он.

Весь воздух вырвался из легких. Мир на мгновение поплыл. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а руки леденеют. Он узнал? Должен был узнать! Я стояла, застывшая, ожидая… чего? Насмешки? Гнева? Разоблачения? Его взгляд скользнул по моему лицу – бегло, без интереса, как по предмету мебели. Затем опустился на чашку кофе. Он взял ее, поднес к губам, небрежно отпил. И снова повернулся к океану. Молча.

Ни слова. Ни намека. Никакой реакции. Как будто вчерашней ночи не было. Как будто я была всего лишь… горничной. Принесшей кофе.

Волнение, которое я так старалась подавить, накрыло с новой силой, смешанное теперь с жгучим унижением и дикой, нелепой растерянностью. Он просто… игнорировал. Или действительно не узнал в свете дня? Или… играл? Я стояла, не зная, уйти или ждать указаний, чувствуя, как под безупречным фартуком бешено колотится сердце, а в голове звучит только одно: Он здесь. Это он. И он делает вид, что ничего не было.

Глава 7. Осуждающий Дикобраз и Звон Осколков

Я стояла как вкопанная, глядя в его спину. В ушах гудело, в груди колотилось бешеное сердце, а в голове неслись обрывки мыслей, как осколки той самой чашки:

«Бежать. Сейчас же. Уволиться. Собрать чемодан и исчезнуть. Нарушила ВСЕ правила: не готова к приезду (пыль на дикобразе? паркет не против волокон?), курила на виду (пункт 87: "недопустимо"), и… о боже… переспала с хозяином! Это же абсурд! Это клиника! Он точно меня выгонит. Сейчас повернется и…»

«Мне больше ничего не нужно. Можешь идти». Его голос. Тот же бархатистый тембр, что и на пляже, но теперь – ледяной, ровный, лишенный интонаций. Он не обернулся. Просто отпил еще глоток кофе, продолжая созерцать океан, как будто я была пустым местом. Неуклюжим, разбившим чашку пустым местом.

Это равнодушие, эта абсолютная отстраненность сразили меня сильнее, чем крик или обвинение. Я сглотнула ком в горле, едва слышно пробормотала: «Хорошо, сэр», – и сорвалась с места. Не пошла – почти побежала по террасе, по прохладному мрамору холла, в свою комнату, прихватив по пути разбитую чашку и блюдце с подноса (еще одно нарушение – пункт 32: "подача и уборка только на подносе").

Дверь в спальню захлопнулась за мной с глухим стуком. Я прислонилась к ней, закрыв глаза, пытаясь отдышаться. Потом, на автомате, потащилась в ванную. Уперлась руками в холодную раковину и подняла голову. В зеркале смотрело перекошенное от паники лицо: щеки пылали алым румянцем, глаза были широко раскрыты, влажные и испуганные, волосы выбивались из пучка. Я выглядела как пойманная на месте преступления.

«Кто ты?» – прошептала я своему отражению, и голос звучал чужим, сдавленным. – «Как ты, Элеонора Рид, дошла до жизни такой? До… этого?» Вопрос повис в воздухе, густом от запаха шампуня и ее собственного страха. Ответа не было. Только стыд, жгучий и всепоглощающий. Стыд за вчерашнюю ночь. Стыд за сегодняшнюю панику. Стыд за разбитую чашку. Стыд за то, что он видел ее такой – растерянной, непричесанной, курящей неумехой. И за то, что он, возможно, видел ее всю вчера ночью.

Внезапно вспомнились осколки на лестнице у бассейна. И следы пролитого кофе на безупречном мраморе. Новый прилив паники. Надо убрать. Сейчас. Пока он не увидел этот хаос. Мысль о том, что он может выйти и наткнуться на свидетельство ее некомпетентности, заставила меня вздрогнуть. Это был последний гвоздь в крышку гроба ее карьеры горничной.

Я с силой провела руками по лицу, пытаясь стереть следы паники. Собралась с духом, как перед прыжком в ледяную воду. Надела перчатки для уборки (пункт 21: "при работе с осколками и химией") – свой маленький ритуал защиты. Вышла из комнаты, крадучись, как вор.

Терраса была пуста. Он все еще сидел где-то внутри или ушел в другую часть дома? Неважно. Главное – его нет здесь. Я почти подползла к месту преступления. Рассыпанные осколки фарфора блестели на солнце, как слезы. Липкая коричневая лужица кофе расползлась по мрамору. Я принялась за работу: аккуратно собрала каждый осколок, вытерла лужу и следы специальным средством (флакон №2 "Марс" – для каменных поверхностей), промыла водой, насухо вытерла. Движения были автоматическими, точными, как прописано в инструкции. Это успокаивало. Порядок можно было восстановить. Хотя бы здесь.

Закончив, я откинулась на пятки, оглядываясь. Терраса сияла первозданной чистотой. Никаких следов ее паники. Никаких следов вчерашней… нет, об этом лучше не думать. Я глубоко, с облегчением выдохнула. Может, пронесет? Может, он ничего не заметил? Может, он и вправду не узнал? Или ему все равно?

Я поднялась, намереваясь вернуться в спасительную тишину кухни, и бросила взгляд на виллу. И замерла. На летней террасе, где он сидел час назад, никого не было. Пустое плетеное кресло. Пустая столешница. Только вид на океан, вечный и безразличный.

Облегчение было сладким и мимолетным. Он исчез. Как настоящий призрак. Но его присутствие, его молчаливое, ледяное безразличие, висело в воздухе тяжелее тропической влажности. Я прошла через гостиную. Нигде. Ни звука. Вилла снова казалась гигантской, стерильной и абсолютно пустой. Как в первый день. Но теперь эта пустота была другой. Настороженной. Зловещей.

В холле мой взгляд упал на дикобраза в цилиндре. Его стеклянные глаза, всегда казавшиеся просто пустыми, теперь смотрели на меня с немым, но совершенно отчетливым осуждением. Как будто он знал. Знает все. И о вчерашнем побеге на вечеринку. И о платье. И о песке. И о мужчине на пляже. И о разбитой чашке. И о панике. Знает и выносит приговор.

Я прижала руку к животу, где все еще сжимался холодный комок страха. Облегчение от его отсутствия сменилось новой волной отчаяния. Он был здесь. Он видел. Он знает или знает слишком много. И его молчание было страшнее любой бури.

«Это конец», – прошептала я в тишину холла, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Конец иллюзии. Конец спокойной жизни. Конец рая. Что бы ни случилось дальше, ничего уже не будет прежним. Дикобраз в цилиндре молча кивнул, подтверждая мою догадку.

Глава 8. Коллекционная Ревность

Тишина виллы после его исчезновения была гнетущей. Я металлась между кухней и своей комнатой, пытаясь занять руки – протирала уже сияющие поверхности, перебирала белье, – но мысли крутились вокруг одного: Он здесь. Где-то. И он знает. Или не знает? И почему молчит? Дикобраз в холле казался единственным собеседником, и его молчаливое осуждение давило сильнее всяких слов.

Внезапный гул двигателя и скрежет автоматических ворот заставили меня вздрогнуть. Сердце екнуло. Я осторожно выглянула в окно кухни. На подъездную дорожку въезжал не грузовичок Энцо, а низкий, стремительный силуэт спортивного автомобиля. Старинного. Такого я раньше не видела – длинный капот, округлые крылья, хромированные детали, сиявшие даже в тени.

Машину вывел и аккуратно припарковал шофер, которого я видела пару раз при доставке. Он вылез, увидел меня в дверях и кивнул, вытирая руки о тряпку.

«Мисс Элли. Мистер Деклан просил сделать сервис и полировку. Машина как новенькая теперь». Он протянул мне единственный ключ – массивный, старомодный, с потёртой головкой. «Возьмите, передадите ему?»

Я машинально взяла ключ, холодный металл приятно лег в ладонь. «Конечно. Это… впечатляющая машина», – пробормотала я, разглядывая плавные линии кузова, глубокий, как океан ночью, синий цвет краски.

«Коллекционный, – с гордостью пояснил шофер. – Альфа Ромео, тридцать пятый год, кажется. Очень редкая. Очень дорогая. Хозяин… он ее обожает». В его голосе звучало почти благоговение.

«Любитель постарше», – мелькнула ироничная мысль, глоток воздуха в море паники. Я передала шоферу заготовленный список продуктов, он улыбнулся и укатил на своем грузовичке, оставив меня наедине с этим стальным хищником.