Посвящается Карлу Ван Вехтену и Фане Маринофф

Я уже в трех столетиях от

Тех краев, что любили отцы,

Пряной рощи, и джунглей, и звезд,

Что же Африка, если не сны?

Каунти Каллен

© Дина Батий, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2026

Предисловие переводчика

Начинать рассказ о писательнице Нелле Ларсен (1891–1964) правильнее с ее происхождения. Это не столько дань биографической традиции, сколько необходимость, так как все ее творчество обусловлено вопросом: «Кто ты и откуда?»

Нелла Ларсен родилась в Чикаго в семье иммигрантов – датчанки и вест-индца. Все ее родные были светлокожими, только она одна – метиска, недостаточно светлая и недостаточно темная, а значит – везде чужая. В юности она пыталась найти свое место в Дании, но в итоге вернулась в США и обосновалась в Нью-Йорке.

В 1920-х Нелла примкнула к Гарлемскому ренессансу – движению темнокожих интеллектуалов, которые выражали расовую гордость и культурную самобытность. Таким образом они боролись с унизительными стереотипами белых об афроамериканцах. Случился настоящий бум «черного искусства» – джаз, блюз, живопись, мюзиклы и, конечно, литература. На этой волне Нелла Ларсен выпустила два романа – «Зыбучие пески» (1928) и «Притворство» (1929).

Оригинальное название романа «Притворство» – «Passing» – отсылало к феномену, хорошо знакомому современникам Ларсен. Сегодня, чтобы понять его смысл, необходимо углубиться в контекст США 1920-х годов, во времена расовой сегрегации по «правилу одной капли крови». Согласно ему, все, у кого в роду был хоть один афроамериканец, считались «цветными». Их угнетали в правах и не подпускали к благам так называемого белого мира.

Однако существовала загвоздка: часто потомки смешанных союзов оказывались белокожими, и внешность никак не выдавала их расу. Они этим пользовались – одни притворялись белыми время от времени, только чтобы попасть в недоступный темнокожим магазин или отель, другие – радикально меняя свою жизнь, выходя замуж или строя карьеру в белом обществе. Такое притворство – когда цветной по происхождению человек сходил за белого – и называлось passing.

В научном языке этот феномен иногда переводят как «расовый переход» или «расовая мимикрия», мы же использовали транслитерацию пассинг, чтобы подчеркнуть его историко-культурную уникальность. По самым дерзким подсчетам, ежегодно около тридцати тысяч американцев притворялись белыми. И Нелла Ларсен была в их числе, а потому об этом и писала.

Безусловно, пассинг порождал тревогу в расистском обществе, отвергавшем и опасавшемся других. Кроме того, люди со светлой кожей и каплей «негритянской крови» вставали перед выбором: пассинг сулил привилегии, но подразумевал отказ от своих корней и части самоидентичности. Писательница исследует зыбкость этих границ и цену любого выбора на примере главных героинь романа Айрин и Клэр.

Однако Неллу Ларсен волнует вся палитра притворства, а не исключительно расовый вопрос. Ведь в каком-то смысле все играют роли: примерного семьянина, чуткой подруги, философа… Но ради чего? И на что готовы пойти те, чей спектакль оказывается под угрозой срыва? История Айрин и Клэр, не представимая в другом месте и в другое время, рассказывает нам не только о белых афроамериканцах Гарлема 1920-х – а обо всех, кому доводилось притворяться, обретая одно и теряя нечто другое.

Дина Батий

Март 2026

Первая часть. Встреча

Один

Это письмо лежало последним в стопке утренней почты Айрин Редфилд. Длинный конверт из тонкой итальянской бумаги, подписанный неразборчивым почерком, казался инородными и неуместным среди прочих привычных писем с четко выведенными адресами. К тому же он будто скрывал некую загадку, а то и тайну. Скромный, коварный объект без обратного адреса, который мог бы выдать отправителя. Однако Айрин, разумеется, сразу догадалась, от кого послание. Пару лет назад она уже получала похожий конверт. Пусть он и был тайной, но какой-то особенной, решительно выставленной напоказ. Лиловые чернила. Иностранная бумага необычного размера.

Почтовый штемпель, отметила Айрин, поставлен вчера в Нью-Йорке. Она сдвинула брови, слегка насупившись. Хмурилась она скорее от недоумения, чем от досады, хотя ощущала долю и того, и другого. Уму непостижимо, как можно так пренебрегать опасностью, которую она уже предвидела в содержании письма; ей вовсе не хотелось вскрывать конверт и читать.

Вполне в духе Клэр Кендри, размышляла она. Та всегда ходит по самому краю пропасти. И всегда осознает это, но не сворачивает в сторону и не отступает ни на шаг. И уж точно ее на это не сподвигнут чьи-то переживания или недовольство.

На короткое мгновение перед глазами Айрин Редфилд возникла картина: маленькая бледная девочка сидит на потертом синем диване и сшивает куски ярко-красной ткани, а ее пьяный отец, мужчина высокий и крепко сложенный, грозно мечется по убогой комнатке, сыпля проклятьями, то и дело дергаясь в ее сторону, но его удары по большей части приходятся мимо, хотя от этого не менее страшно. Иногда он все же достает до нее. И только тот факт, что девочка забилась со своим шитьем в дальний угол дивана, позволяет предположить, что ее хоть в какой-то степени беспокоят эти нападки на нее саму и на ее рукоделие.

Клэр прекрасно знала, что нельзя брать ни цента из того доллара, который она получала раз в неделю за выполнение бесчисленных поручений портнихи с верхнего этажа дома, где Боб Кендри работал сторожем. Но это ее не остановило. Она хотела пойти на пикник с воскресной школой, причем непременно в новом платье. Потому она все-таки взяла деньги, чтобы купить ткань для простого красного платьица, хотя это грозило не просто неприятностями, а самой настоящей бедой.

Даже в те времена жертвенность не вписывалась в картину мира Клэр Кендри, и если она чему-то и была верна, то лишь своим сиюминутным капризам. Эгоистично, равнодушно и непоколебимо. Притом она поразительно умела выражать пылкость и страсть, доходя порой до театральной высокопарности.

Айрин была годом старше Клэр и помнила тот день, когда домой принесли Боба Кендри, убитого в нелепой пьяной потасовке. Клэр, которой вот-вот должно было исполниться пятнадцать, стояла неподвижно, сжав губы, обхватив узкие плечи тонкими руками, глядя на родное одутловатое и бледное лицо отца, и в ее темных миндалевидных глазах сквозило презрение. Так, не проронив ни слова, она долго стояла и смотрела на него. Затем внезапно расплакалась навзрыд, затряслась всем худым тельцем, стала рвать светлые волосы и топать ногами. Этот припадок закончился так же мгновенно, как и начался. Она быстро оглядела жалкую комнату, окинула надменным взглядом всех присутствующих, в том числе и двух полицейских, а в следующий миг отвернулась и исчезла за дверью.

С высоты прожитых лет это казалось скорее вспышкой накопившейся ярости, чем гореванием по отцу; впрочем, стоило признать – она правда испытывала к нему нежность, только в какой-то особой манере, как кошка.

Как кошка. Несомненно, эти слова наиболее точно описывают Клэр Кендри, если ее вообще возможно описать парой слов. Иногда она была жесткой и будто вовсе бесчувственной; иногда – ласковой и безрассудно горячей. И еще в ней жила какая-то странная тихая злоба, скрытая глубоко внутри до тех пор, пока ее не пробуждали.

А уж если пробуждали, она принималась орудовать когтями, причем вполне плодотворно. Или же, рассердившись, начинала драться так неистово и свирепо, что не считалась ни с какой опасностью, пусть даже ее превосходили силой, числом и прочими неблагоприятными обстоятельствами. Как варварски она перецарапала мальчишек в тот самый день, когда они освистали ее отца и пропели ему вслед обидную дразнилку, высмеивающую шаткую походку! И как решительно она…

Айрин усилием воли вернулась от воспоминаний к письму Клэр Кендри, которое до сих пор не распечатала. С легким опасением она медленно разрезала конверт, вынула сложенные листы, расправила их и стала читать.

Сразу стало ясно, что содержание было именно таким, как она и ожидала, когда поняла по почтовому штемпелю, что в Клэр в городе. В экстравагантных формулировках та выражала надежду увидеться снова. Что ж, сказала себе Айрин, она не хочет – да и не станет. Не будет она потакать взбалмошному желанию Клэр хоть на миг вернуться в ту жизнь, которую она давным-давно отринула, причем добровольно.

Она пробежала письмо глазами, стараясь разобрать небрежный почерк, а где-то интуитивно угадывая смысл.

«…Ведь я так одинока, так одинока… думаю только об одном – быть снова рядом с тобой, и ничего прежде я так сильно не желала, хотя многого хотела в этой жизни… Ты не представляешь, как часто в этой блеклой рутине я представляю яркие картины другой жизни, из которой когда-то мечтала вырваться… Это словно ноющая боль, мука, которой нет конца…» И еще листы под тонкими листами. Наконец: «…и в том твоя вина, дорогая Рини. По крайней мере, частично. Ведь меня, возможно, и не одолевало бы это ужасное, дикое желание, не повстречай я тебя тогда в Чикаго…»

На оливково-смуглых щеках Айрин Редфилд вспыхнули алые пятна.

«Тогда в Чикаго». Из всего текста письма эти слова ей особо бросились в глаза, вызвав ясное и горькое воспоминание, из-за которого даже теперь, два года спустя, она испытывала унижение, обиду и ярость.