2. Город-питомник

Любое действующее судно представляло из себя густой город-кают. Жители полностью соответствовали званию горожан: голосовали, воровали и имели какие-то права. Город-кают живёт по закону, где все от мала до велика работают. Миша родился после того, как город стал отражением коммунистического строя, и оказался с вольно интерпретируемой фамилией – Мишаня Беспамятный.

Город кишел людьми, которые мало понимали, что реальность склеена из живой стены согласных тесниться, а за бортом – нереальность, которую тоже можно расчистить для житья: незаселённые площадки-платформы и опустошённые нефтяные вышки, но они требовали реставрации, а это отнимает рыбли.

Не осталось приветственных обжитых островов-платформ. Вколоченные в воду маленькие королевства пшеницы и злаков хорошо знакомы с желудочной историей и дожидались помора рыбы, чтобы, как ни странно, требовать больше рыблей. Искусственные острова представляли собой унитарные государства, а мир в их представлении – рыбная колония.

Каютные горожане называли островитян «down-people». Островитян недолюбливали за игру на хлебе насущном и несправедливую пропорцию – тонна рыбы за триста кило муки. Именно это отражало, насколько островитяне и каютные живут в разных измерениях. Пора понять рыбным колониям, что нужно развивать ракушечное хозяйство и наплавное фермерство. Рефлексия с мукой лишила сначала экзотичности подобной идеи, а затем опустила до смехотворности.

Одна часть плавбазы освещалась керосиновыми лампами, другая треть – полезная в технологическом понимании запитывалась от дизель-генератора. На жирующей трети рассматривались селекционные модели спирулины, подводных злаков. Консилиумы ихтиологов и агрономов походили на конформистский клуб толстяков – для голодающего люда это было равносильно смерти – вещали, что скоро станет невыносимо съедобно, так сладко… но ещё быстрее наступили селёдочные войны с островитянами. Это обернулось вхождением на диету двухсот грамм филе в день.

Мишаня так и остался Беспамятным, чтоб когда-нибудь разгадать самого себя. Он мог без труда стать «Каспийскими» или «Азовским», но не хотел ложиться под унифицированное паспортное клеймо, а хотел родовой неприкосновенности и настоящести. Сдерживало и существование в единой идеологической плоскости, чтоб не выделяться и не смущать ближнего, коих из-за тесноты на плавбазе на каждом шагу, плюс некоторые – фантомные граждане засели в форме дежавю. Мишаня знал, это маршалы прошлого – достойные. Но вот где он их видел среди воды и пеликанов? На островитян непохожи – не та порода. Оставалось загадкой, страшной, с характерной атрибутикой исторического человека – смартфоном и беспроводными наушниками.

Пока отец Сергий визжал в рупор проповеди, Миша забурился к себе в каюту и рухнул на койку. Пятиминутное забытьё – и снова проклятый смартфон…

– Хвала, Господу. – Сергий заглянул в каюту.

– Насосы, – бухтел Мишаня.

– Что тебя тревожит, сын мой?

– Смартфон… – выдохнул Мишаня и хотел попросить Сергия позвать врача.

– Это испытание. – Сергий прихлёбывал опреснённую воду из плошки, а слова о Господе, о наказании и борьбе лезли, как непрошибаемые сорняки. – Господь милостив и подстелил судно нам под ноги. Это наш остров, на нём и жить. Он нас огородил от того, кем мы были: видимо, ничего хорошего не было…

Мишаня почти забыл о насосах, и пока не забыл, кинул Сергию краткое: «Пойдём», – без уточнения, куда.

Вся культура базировалась на неопределённости, которую старалась заполнить новыми законами. А люди как ели рыбу, так и ели, чтоб говорить о разнообразии и прогрессе.

Очистка воды требовала минимальных химических знаний, но всё как-то само-собой получалось. Мишаня понимал, что впрыски «само-собой» не могут быть отголоском безусловного рефлекса. Он часто думал, что неплохо смотрелся бы в капитанской рубке. Однажды Сотников выгнал его из рубки, хотя сам же пригласил. У Мишани перегорело желание капитанить после того, как чуть не потерял зубы. Сотников разозлился и не понял, зачем Мишаня прилез, потому что не помнил, зачем пригласил в рубку. Но позже амнезия отпустила Сотникова, и он ещё раз пригласил Мишаню.

Капитанство передавалось через наставничество. Нужно было приходить, наблюдать за горизонтом и агрессивными бакланами. Сотников даже извинился – нашло что-то.

Амнезия не раз поражала жителей плавбазы, причём эта беда стала цикличной. Бывало, что каждый следующий день перезагружался, как солнышко в окошке. Узаконенным символом приветствия на борту стал крутящийся палец у виска.

«Как мне с ним воевать? Ей-богу, как кролик, тоскующий по морковке, – Мишаня посматривал на Сергия. – Я ему говорил про насосы? Что ж… дубль-два».

– Пошли, проверим насосы. Бог никуда не уйдёт, а мы можем утонуть… насосы. Сергий? Насосы!

Но дубля два не случилось: Сергий, похожий на более осмысленное животное, а не на кролика, и не думал чапать к насосам.

«Сейчас бы Сотникова сюда», – подумал Мишаня.

Сотников отчего-то всегда знал, где его с нетерпением ждут. Он явился после пятых дублей.

«Опять…» – Мишаня считал, что его мысли передаются через остаточный интернет по старым подводным кабелям с выходом на вышки островных платформ, а затем через пси-излучатель в мозг Сотникову.

– Кажется, мы договаривались, Миша… кажется… если, кажется, то не лечится… Ты чего не в трюме? – бросил Сотников Сергию.

Мишаня знал, что скажет Сотникову, и день, и два назад насчёт прилёта в рожу по зубам, но сейчас – полный мрак. Сотников никак не мог уйти, не поняв обиду ничтожного человека.

Хоть Сотников и молчал, он приговорил Мишаню к отлучению от наставничества за ещё один прогул. Мишаня не оценил спуска Сотникова и заявил, что нашёл своё призвание в палубных матросах.

– Вот так новость! М-да…– упорхнул Сотников.

Сергий встал в проходе, и никак нельзя было на него не смотреть.

– Что, если я схожу к доктору?

– Он не поможет. Это душа больна. Был бы шишак, доктор приложил бы холодненькое. Да ты и сам можешь. Смартфоны, айфоны… можно, конечно, к доктору сходить.

– Сначала насосы. – Мишаня слез с койки.

Сергий щипал редкую бороду.

– К доктору на обратном пути, а сейчас – в трюм, – сказал Мишаня.

3. Пробуждение

– Не пойму, откуда сифонит. – Искал Якорев.

– Мил человек. – Сергий метнул глазами без определённой траектории. Мишаня понял, что у Сергия снова помутнение. – Течи нет, – вздохнул Сергий, как большая корова.

– Да, но пол мокрый.

– Ну, так… – Сергий посмотрел на Мишаню, как на придаточный орган к трюму.

– Матрос Сергей, это ваше задание: найти, где сифонит, – напомнил Якорев.

– Безбожники. – Сергий разглядывал углы. – Ящики с рыбой… полные.

– Подвинуть – не судьба? – рявкнул Якорев. – Давай сам.

Мишаня сиганул за Якоревым. Момент был выбран не случайно, чтоб оставить Сергия вспоминать свой матросский долг. «Процесс пойдёт эффективней в одиночестве», – считал Якорев.

Мишаня не участвовал в договорённостях Якорева и Сотникова вернуть Сергия в рабочий строй. Ему было не до Сергия. Якорев – вот за кем чуть ли не охотился Мишаня.

Диодные ленты томно освещали отпотевшие стены. Пластик местами осыпался. Судно неминуемо пожирала старость: наверху ещё держали внешний вид, а здесь – всё оставлено на самоуправление ржавчине. Человеческие руки если что и делали здесь, так это нычки.

У Мишани был план, далеко идущий за пределы плавбазы. Он верил, что не за горами день, когда ещё кто-то догадается. Он хотел быть первым, но в одиночку провернуть такое… Мишаня сник, как только подумал о поиске единомышленников.

Из трюма в трюм Мишаня плёлся за Якоревым и чуть не выронил свои внутренности: Якорев неистово вопил.

– Ты нормальный?!

– Теперь ты знаешь, насколько крепки твои кишки, – ржал Якорев. – Ты хотел мне что-то сказать? Сергий наконец-то вспомнил, что его руки созданы не только, чтобы кадилом махать.

– А я…

Якорев не стриг бороду, словно отгораживался проволочным забором от собеседника. Он соединил в своей душе наглость, рыбу и минимальные нормы хлеба, которые благодаря Якореву входили уже не просто в пайки, а в идеологию достойной жизни. А ещё он никогда не забывал о себе: сейчас неизвестно откуда он выдернул подмороженную горбушу, мерно срезывал пластиками рыбу и клал в рот.

Мишаня созерцал Якорева, безмятежно постигающего сыроядение и бубнящего о традиционном питании. Столь непритязательным был не только Якорев – всё поколение моряков, основавшее плавучий город и передавшее в будущее устные страшилки о так и неисчезнувшей рыбе.

– Что молчишь? – Якорев вышвырнул хребет горбуши и с той же лёгкостью мог вышвырнуть Мишаню, когда дожуёт.

– Есть разговор. Рыбы всё меньше и меньше. Это нам повезло выхватить большой улов…

Якорев с ужасом посмотрел на выброшенный хребет.

– Хочешь сказать, я… – Якорев мерцал глазами.

– Что ты! Съел и съел. Вот где эти горбуши сидят! – Мишаня на свой страх и риск приблизился к Якореву. – Сейчас пошло новое движение, пока что точечно. Наш кок посадил рядок салата и лука. А некоторые тайно пытаются выращивать редиску… Скоро будет такой масштаб! Каждый захочет откушать лучка и салатика – будут драки и спекуляции рыблями. Есть рабочий способ ввести альтернативную валюту рыблю – агрокоин. Найдём дырявую баржу, забьём землёй и сделаем наплавную теплицу. Начнём выращивать непритязательное: бахчу всякую. Народ пересядет на овощи без бунта.

– Дырявую баржу найти несложно. Но у нас с островитянами договорённости о поставках.

– Это позорные уступки, Коля! Они нас легально обворовывают. Надо развивать свою валюту. Такой профит ни одни рыбли не дадут: зашёл на баржу матросом, а через полгода стал агрокоиновым латифундистом.

– В общем – понятно. Но почему никто не взялся за это дело? Одной баржи мало… и ещё: где брать грунт?

– Мы же в море, Коля, а не в лесу.

Якорев посмотрел вдаль и сказал:

– В лесу погуще будет.

– У нас в распоряжении целая плавбаза, Коля! Толкни инициативу Сотникову… За двести рыблей мы арендуем землесос и выкупим поломанную баржу. Баржу отбуксируем на мелководье, землесос туда же… Грунт… не надо объяснять, как лопатами раскидывать? А в это время мы будем разрабатывать сейсмоустойчивые многоярусные платформы для агроферм…

– А семена ты где возьмёшь?

– Купим кабачки у островитян типа на еду, а оставим на семена. Можно пошкулять по городу – ту же редиску, шпинат. А лучше напрячь какой-нибудь НИС…

– Стоп, стоп. А что в конце?

– Если всё получится, засевается вторая, третья, пятая баржа. Землесос в идеале выкупается, агрофермы на платформах активно забиваются землёй. И мы счастливо забываем об островитянах, а сами становимся уважаемыми латифундистами. Экономика выходит на новый виток: полноценный бартер и стабильный курс конвертации рыблей в агрокоины.

– А какова цена ошибки? – хмурился Якорев.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда на барже вырастит один стебелёк, агроплатформы, допустим, не рассчитали и смыло штормом. Рыблей мало, потому что моряки копались в грунте, а кушать хочется.

– Останется землесос, – намекнул Мишаня.

– Всего лишь арендованный.

– Что за нервы? На еду себе наловим, и снова на баржу.

– Мы не можем отклоняться от плана! Рыбли должны всегда добываться, чтоб поддерживать уровень рыбфляции одинаковым.

– Если агрофермы взлетят, рыбли не понадобятся! Найдём инвесторов. Всякие НИС всегда озабочены, как выжить. Если ничего не получится, то НИС всех распустят. Тогда мы ничего не должны, а если получится – плотно сядем на процент. Но это слишком примитивно. Можно договориться с беднейшими островными платформами. У них через раз выходит выращивать кукурузу, а кооперация многократно повысит шансы. У них опыт, у нас руки. Соглашусь, если моряк роется в земле, последствия непредсказуемы. Но одну-то баржу, пришвартованную к платформе, могут обрабатывать беднейшие наши братья, а мы – учиться азам и планомерно включаться в дело. И все в равных паях будем добывать агрокоины. Что может не получиться?

– Кто будет договариваться? – спокойнейшим голосом таранил Якорев.

– Нам пригодились бы дипломатические инъекции Сотникова.

Якорев заговорщически посмотрел и елейно пропел:

– Нужен первоначальный взнос для любого начинания, а только потом дипломатия.

– Зачем взнос?

– Да просто так, Миш. Это залог лояльности. А иначе…

– Что?

– Сотников не шелохнётся. А островные, наоборот, изведутся. Ты у них хлеб отбираешь и будущие прибыли. А им печёт, ух, как печёт тебя сломать, потому что ты оказался умнее. И дипломатические нюни не помогут. А островные также общаются с другими островными по пси-короткой связи, скооперируются и утопят наши баржи. А мы? Будем всепрощающе кивать?

– Пусть сначала свои дырявые корыта починят.

– А они смогут, Миш. И починят, лишь бы у тебя ничего не получилось. Сотников не пойдёт на конфликт с островными, если не будет уверен в более надёжной силе. А её нет, Миш.

– Это мы, Коля. Мы – сила! Только мы не в нашем полуголодном состоянии, а через полгода, когда будет картошка, лук и прочие наземные вкусности.

– Ты говоришь об успехе, когда ни росточка не посажено, агрокоин живёт только в твоём воспалённом мозгу, а Сотников непременно безмозглый и согласный. При таком раскладе всё идеально сложится. Сотников расшаркается, островные потрут ручки, беднейшие побегут на баржи наперегонки махать мотыгами и, честно, заметь, самый невозможный пункт – честно добывать агрокоины. Математически всё правильно, но не в человеческом мире. Тебе первому прилетит в лоб на этапе сбора рыблей для взноса. Как только ты озвучишь, сколько надо, можешь прыгать за борт, пока не избили.

– Много?

– В три раза больше, чем мы выгружаем за месяц.

– Это ж… непосильные объёмы.

– Поэтому все сидят на попе ровно и молча жуют горбушу. – Якорев внимательно посмотрел.

– Если преодолеть эти поборы, через год или два такие сложности будут казаться смешными.

– Что непонятно в выражении «не осилить»?

– Ты говоришь о прямых методах, а нужно действовать хитростью.

За несколько секунд глаза Якорева метнулись раз десять.

– Часть рыблей можно передать сразу, а другую часть – после договорённостей о неприкосновенности барж и агроплатформ. Лучше всего размещать подобное в нейтральных водах. Жизнь островитян тоже зависит от рыблей. Они глубоко не заходят на дырявых корытах. Хитрость заключается в форс-мажоре: нужно правильно обыграть, будто мы пострадали от стихийного бедствия или невыносимой поломки. Дон островитян слушает, а Сотников говорит, говорит… суть разговора – не как таковой, а по принципу цыганского гипноза: увести внимание и внушить реальность форс-мажора, где единственный способ спасти судно – скинуть балласт с палубы.

Якорев недоверчиво посмотрел.

– Скинуть рыбу с палубы, – повторил Мишаня.

– … мы скинем рыбу, которой не было. От перестановки пустоты к сумме не прибавится. Нам нечем будет откупаться, – заметил Якорев.

– Да, но мы выиграем время. Месяца за три рассчитаемся. Нужно, чтобы дон островитян остался наедине с Сотниковым без сошек.

– Чьих сошек? Наших или их?

– Ничьих сошек! В присутствии Сотникова у многих начинается помутнение.

– Да… это было бы кстати. Если дона свалит амнезия…