Услышав мать он, с силой оттолкнул от себя Стешу. Она не удержавшись, упала под ноги к своей хозяйке, дрожа, сжалась в комочек, прижала руки к лицу, всхлипывая.

– Мерзавка, косорукая. Матушка велите ее сечь. – с перекошенным злобой лицом, прорычал Андрей, выскочил из дома, побежал в глубину сада.

Не найдя отклика на свои желания у Стеши, он ужасно разозлился.

– Ну, гордячка, сломаю я тебя, сама придешь, поклонишься, или я это не я!

А самого насмерть захватило, кинулся в траву, руки разметал, глаза прикрыл. А успокоиться не может, грудь ходуном ходит, дыхание сбивается. Под пальцами не забывается ощущение трепета ее тела, блеск глаз, и голос, голос возмущенный… – Не хочу, пусти-и постылый…

– Чертовка, а каково же с ней, когда она любит, ласкает… М-м-м, не могу.

Вскочил, побежал к реке, подставляя ветру разгоряченное лицо. По дороге на глаза попалась дворовая девка.

– А ну стой, пойдем со мной, поможешь искупаться…

Отпустил ее, всю искусанную, измятую, истерзанную, поздно вечером, сунув за пазуху скомканную рублевку.

***

– Стеша, ну ты мне можешь объяснить, что здесь произошло? Как же ты так, чего никогда не бывало, барыня, конечно, заметила, что молодую женщину всю трясет, и она растрепана, взъерошена, полуголая, со слезами на глазах.

– Что, может, барин тебя обидел? Или испугал? А может, ты не слушалась?

– Таисья Ивановна прожила много и понимала, что сын находится в том возрасте, когда женская красота особенно заметна и востребована. И абсолютно была не против этого и конечно веселилась, глядя, как развлекается милый ее сердцу Андрюшенька. А что он душевно болен, и не догадывалась даже.

– Ну, ну не бойся, будь покладистой, помни свое место, а то и вправду высеку. Давай прибери здесь все и на сегодня достаточно. В другой раз придешь не скоро, подбери все свои домашние дела, пришлю за тобой – шитьем займемся, чтоб спокойная была, трясешься, как хвост заячий…

– И чего он вцепился в эту дурочку? Уж не первой свежести, и нет в ней похабства-то этого, надо поболе девок нагнать в усадьбу, не-то уморит бабу, кого тогда на мешкотную работу ставить, ума не приложу…

***

Домой Стеша плелась как в тумане. Вначале перелеском, кустарником пробралась к речке, выплакалась, выкупалась, дождалась сумерек. И хоронясь людей, подалась к своему двору. Ей казалось, что всем заметно и ее разодранную рубашку, заплывший глаз и что мужу уже все известно.

– Мамань, что с Вами? – кинулась к ней Полюшка, – Вас барыня прибила?

– Ничо, донюшка, уже не болит…

Двое годовалых близняшек, Тереша и Тиша, сидели на полу перед столом – играли, перекидываясь картошкой. Дети были все в песке, рубашечки, мокрые, спереди имели вид огромной картошины, только что вырытой из сырой земли.

А на столешнице в широком берестяном туесе, приподнималось тесто – дочушка-помощница собиралась печь пирожки.

В люльке спал младшенький – широко разбросав ручки, тоже весь перемазанный, кашей что ли.

Сев на лавку, оглядевшись, Стеша немного перевела дух. Вид ее ненаглядных сокровищ вернул ее к привычной жизни.

– А где отец со старшими?

– С утра в поле, еще не возвертались.

– Поля, в большой чугунок воду доливала? Надо бы выкупать мальцов-то, пока с печевом провозимся, жарко здесь будет.

Стеша успокоилась, дочка невольно подсказала ей, как объяснить, откуда побои – барыня прибила за разбитый фужер.

За суетой домашних дел думки о напасти барской отошли в сторонку.

Вечером вернулись уставшие хлеборобы.

Взглянув на мужа, Стеша конечно занервничала, но видя какой он замотанный, поняла -Шиленок ее сейчас не заметит даже если она вся в саже вымажется, не говоря уж о нескольких синяках , тем более об душевных терзаниях.

– Пошли спать, милый, умаялся ты сегодня. Отпустили меня назавтра, с вами пойду. С божьей помощью поскорей сожнем хлебушко.

Заснули в обнимку и не ведали, что последнюю ночушку вместе коротать доводится.

***

Наутро, не обнаружив Стешу, ни в барской усадьбе, ни на подворье у Шиленко, Андрей понял, что она с мужем в поле. Почти бегом он вернулся домой и велел позвать приказчика над дворней – Гаврилова.

–– Велите седлать мне Гранда. Сами, и еще нескольких, все равно кого, возьмите, будете сопровождать меня,– нервно шагая по комнате, заламывая длинные тонкие пальцы, отдал приказание.

– Ну, быстро!

***

Рассвет только еще занимался, а Шиленко уже вовсю трудились.

Муж широкой косой валил отяжелевшие колосья, и они ровненько ложились сбоку, Стеша охватывая сколь рука зацепит, свивала, опоясывала, вязала снопы, а пацанята стаскивали их в копешки.

Работа спорилась. Раскрасневшиеся, пыльные, потные. Только и видно как руки мелькают да поблескивают задорно глаза, да сверкают белозубые улыбки, да сыпятся шуточки, иногда такие едучие, что обидчивому Стёпке едва хватает удержу.

Стешенька завела песню, певунья она была славная, а мужики ее подхватили. Калистрат чуть с натугой, мешала-таки коса в руках, ребятишки – писклявенько.

– « по залугам зелененьким, по залуга-ам зелене-еньким …»

На соседних межах народ приостановил работу, прислушиваясь…

Песня плыла, стелилась и тонула в небесной дали, созвучная с этим миром, и с полем, и с небом, и с легким ветерком, раздувающим летний зной. А высоко в облаках ей вторили жаворонки.

Глава 5

Вдруг из-за зарослей жидовильника, поднимая клубы пыли, показались несколько верховых.

Впереди скакал барин, Андрей Тимофеевич, через поле, прямо по нескошенным хлебам. Приблизившись он гневно обрушился на Стешу.

– Как ты посмела от работ отлынивать? Или мои приказы уже ничего не значат? Холопка грязная! Бешено сверкая глазищами, размахнулся и ударил ее плеткой. Раз, другой. Уже не мог остановиться.

Дети плача, кинулись к матери, пытаясь оттолкнуть ее в сторону, затолклись почти под копытами. Еще немного и растопчет, покалечит их жеребец.

А Калистрат кинулся на защиту, огромными шагами перемахнул разделявший их прокос и резким движением содрал своего хозяина с седла. Руки сами собой нашли дорогу к холеной шее, могучие пальцы сомкнулись, норовя разодрать.

– Ты чо эт, стервец, творишь? Счас раздавлю, как битюка вонючего, токо вжижка брызнет…

Не успел, не дали подоспевшие дворовые. Скрутили, перекинули через лошадиный круп и повезли в деревню.

– Ну! Что мне теперь… теперь казнить вас буду! – еще бледный от пережитого страха, со злобой выкручивая ей руки, удовлетворенно посмеивался, хватая пальцами за лицо.

– Смотри на меня! Смотри! Плетьми его сечь! Пока не издохнет! – размахивая кнутом, подгонял верховых жестокий барин.

Провожая глазами связанного, извивающегося мужа, Стеша быстро- быстро зашептала ребятишкам.

– Бегите до дому, притихните там, чтобы на глазах не были. Может еще бог спасет. Марш! – напуганные до смерти мальчишки юркнули в рожь.

– Помилуйте, батюшка, Андрей Тимофеевич, не губите! Взмолилась Стешенька, повалившись в ноги барину. – Отпустила меня матушка ваша, нет вины на мне!

Увидев страх и мольбу в ее шалых глазах, Андрей понял, что пошел по верному пути. Только так он добьется повиновения. Только так…

– Виновата, виновата, – ухватил за шею, притянул к себе.

– Непокорна! Горда больно! А ведь ты еще можешь спасти своего муженька. Да – да. Если ласкова со мной будешь. Будешь? Если успеешь, конечно. Так что времени я тебе больше на кокетство не оставляю. Едешь со мной?

– Да -да-да, только помилуйте его, прошу Вас.

***

Долго глумился он над ней, то, заставляя говорить ему ласкательные слова, то велел улыбаться, то хотел, чтобы пела. Грубо, жестоко насиловал. А под утро, когда надоело ему, когда пламя гнева и похоти было немного притушено, отпустил. Распорядиться с вечера, чтоб прекратили сечь и отпустили Калистрата, он забыл.

– Разрешаю тебе забрать мужа домой, можешь лечить его. Ко мне будешь ходить теперь, сколько скажу, не то доделаю что начал…

***

Солнце еще не взошло, но было уже серо, прозрачно везде. Стеша вывалилась из темноты коридора и наткнулась на Ерофеевича.

– Прости, Стешенька, не смог я ослушаться, не сдолел приказа жестокого отменить, нет больше Шиленка, засек его холуй барский …

До нее сразу и не дошло, что ей говорят, не поняла кто перед ней.

Гаврилов взял ее за плечи, легонько потряс, – слышишь, Стеша, беда пришла! Стеша!

Медленно рассудок стал к ней возвращаться, а когда поняла, что случилось – чуть совсем не лишилась разума. Ослабевшие ноги не хотели слушаться, руками вцепившись в собственные волосы, раскачиваясь из стороны в сторону, она впервые за ночь разразилась рыданиями.

– А-а-а! Не-ет! Гаврилов, миленький, ты ошибся. Он, наверное, просто в обмороке, он очнется, отведи меня к нему. Водой надо отлить, я помогу! Ну чего ты смотришь? Скорее, ну же!

– Стеша! Перестань! В руки себя возьми! Про ребятишков своих вспомни, и силу тебе теперь беречь надо. Не отстанет барин от тебя! Смирись! Поняла ты? Жизнь твоя тебе не принадлежит, не забывай, покорись, поняла? Потише будь, поняла? Не то погибнешь и детей осиротишь, кому кроме тебя они нужны, пока маленькие?

Бедный Ерофеевич, переходя от крика до надсадного шепота, все говорил, говорил, пока не заметил, что взгляд Стеши стал осмыслен, пока не почувствовал, что она наконец взяла себя в руки и помешательство ей не грозит.

– Пойдем, милая, там он, в телеге под навесом. Я за вашей телегой сходил, и лошадь тожа ваша …

– А не отвез …

– Ребятишков пугать не стал, тебя -то не выпускал барин, кто-й его знал, когда натешится …

– Ох болезная, не в прок тебе красота твоя, горемыка ты … Но заметив, что бедняжку опять затрясло, примолк.

Потом взяв под локоть, повел, посадил на телегу, взял лошадь под уздцы, медленным шагом потянул со двора.

Стеша подползла к изголовью мужа, откинула окровавленную дерюжку, приткнулась к заледенелой щеке, руками кудряшки родные пригладила.

– Родимый мо-оой, как же я теперь без тебя-яя? Соол-нышко моё-оо…

По дороге к ним подходили сельчане, шли дальше вместе. Дома, у крылечка тоже уже толпился народ.

***

Как хоронила мужа, где были дети, ничего этого Степанида не помнила. В горячке металась на кровати, отбрасывая рукой кружку с водой, которой ее пытались напоить.

Только на девятый день Полюшка, проснувшись, увидела мать – в черном платке, с сурово нахмуренными бровями. Поджав губы, с сухими, больными глазами, она варила щи для поминок мужа. Движения ее были порывистые, но верные. Во всем облике вновь видна была гордая сила ее характера.

И девочка вздохнула с облегчением. Поняла – ничего, тяжко, но жизнь пошла дальше и мама ее с ней …

Осунувшиеся мальчишки сидели в углу на лавке, и молча наблюдали за тем, как мама с Полиной накрывают на стол, как приходят соседи, едят, что-то говорят, уходят.

Проводив последних поминальщиков, Стеша прибрала посуду, вымела полы, уложила ребятишек и беспокойно склонилась над люлькой.

Маленький Василек последнее время почти всегда плакал. От всего пережитого у Стеши перегорело молоко, и ребенок мучался. Капризничал, жалобно постанывая, трудно привыкал к коровьему. Наконец и он угомонился, засопел.

Стеша вышла на воздух. Потихоньку обошла свое маленькое хозяйство, даже впотьмах зная каждый колышек, каждый закуток.

Сенник – еще тятенька ставил, а вот катухи – новые, и в садочке – навес с печуркой, чтоб летом, в жару, на воздухе кашеварить, это ей Калистратушко удобство спроворил.

А в особо душные вечера они тут и ужинали.

Слезы снова набежали на глаза, в груди заныла жгучая, непереносимая тоска.

Стеша выскочила на улицу, побежала за околицу к речке. Запыхалась, сбавила шаг и пошла к укромному местечку, где с детства любила купаться.

Она медленно брела вдоль берега, заботы, думы роились у нее в голове.

– Привыкай, привыкай. Сама теперь решай что дальше делать, куда идти. Кого просить помогать в работах непосильных. Ну да ничего, работы с которой не могу справиться мало, почти и нету, силу господь дал не пожадничал, покрепче некоторых мужиков буду. Да и помощники подрастают. Ничего, проживем, – сама себя то ли успокаивала, то ли уговаривала Стеша.

Вскоре взошла луна, и все вокруг заполнилось причудливыми тенями, набегающий ветерок заставлял их шевелиться. На воде покачивалась лунная дорожка, то тут, то там вскидывалась рыбешка, на противоположном берегу в зарослях чакана оглушительно орали лягушки, время от времени, будто по команде, резко смолкая.

Примостившись на ярочке, долго смотрела на водную гладь. Тихонько опустила ноги в теплую, как парное молоко, воду. Быстро скинув с себя одежду, окунулась с головой, потом долго стояла по горло в воде. Смывала с себя постылые поцелуи и прикосновения, будто впитывала новые силы, жаждала обновления, очищения. Просила прощения у мужа своего за долю горькую, за смерть лютую …

***

Рано поутру, выходя к корове, Стеша столкнулась с Палашкой .

– тебя барыня спрашивают. Сказала, ежели так долго без мужика горюешь, то она тебя замуж отдаст. Велела, ежели оклемалась, идти новые занавеси шить, да навешивать. Никому, говорит, тканье, дороговизну окромя как тебе доверять не могёт. Ну, а я побегла, не досуг мне тут, – протарахтела девка и, развернувшись, шустро засеменила толстыми, короткими ногами с грязными пятками.

–Вот оно, – подумала Стеша. Глубоко вздохнула, натянула пониже на глаза черный платок, вернулась в избу, разбудила Полюшку, надавала поручений и с тяжелым сердцем отправилась в барскую усадьбу.

***

Во время работ Андрей ей не мешал. Только сидел напротив, не отрываясь смотрел, буквально прожигая глазами. Губы похотливо кривились, а во взгляде сквозило безумие и порождало такой страх и омерзение, что Стеша с трудом удерживала себя за рабочим местом. Орудуя иголкой, с трудом сдерживая рыдания. Ее боль и обида никого здесь не трогали, никому были не нужны.

Когда начало смеркаться, и шитье было приостановлено. Он властным жестом подозвал ее к себе.

– Ну-ко, убери быстренько эту черноту с себя, не годишься ты в монашки… Похудела-то как, лапочка моя, нежность моя…

Силком усадил к себе на колени, залез рукой под юбку, обслюнявив всю шею, искусал губы, потом, наслаждаясь своим возбуждением, продляя остроту чувств, отстранился, подойдя к столу, налил себе рюмку водки, ласково проговорил, – на ночь здесь останешься. Иди на кухню, там тебя покормят, умыться дадут… И я жду тебя в своей комнате. Иди.

Не в силах сдержать слезы унижения, Стеша попыталась отвязаться от «ночи любовных утех», лихорадочно придумывая причину избавиться от глумления над собственным телом.

– Андрей Тимофеич, не могу я на всю ночь, у меня ребенок приболел,– сдавленным голосом проговорила Стеша, – дозвольте до дому прежде наведаться, там дети брошенные.

– Ну, хорошо. Только быстро. Одна нога здесь, другая там. Помойся и косы расплети, волосы по плечам пусть рассыплются … дикарка моя! Богиня…

***

Стеша бежала домой, аж в боку закололо. Сердце выскакивало. От воспоминаний барского голоса, его прикосновений, запаха – ее начинало тошнить, ноги в коленках слабели, дыхание сбивалось – руки бы на себя наложила, чем терпеть такое над собой…

***

Дома, действительно, было худо Василёчку. Он уже давно исходил криком, и измученные ребятишки по очереди таскали его на руках и по избе, и по двору. Никак не могли успокоить.

– Мамань, слава Богу, что Вы пришли, я уже не могу с ними всеми. Васек – он так и не ел ничего, голодный, потому и орет,– устало проговорила Полинка.

Ее волнистые волосики прилипли ко лбу и шейке, а худые руки дрожали от усталости.

– Близнята сегодня чего-то налопались, оба продристались и тожа канючат весь день,– она кивнула в сторону печки, где усевшись на старый, весь разлезшийся тулуп, в обнимку сидели, всхлипывали Тишка и Терешка.

Тут и девчушка не выдержала, и крупные горошины слез покатились по жалостливо сморщенному, родному, милому личику.

– А Ванька со Степкой опять дрались и скотину так и не покормили, а у меня рук только две-е …

Сердце у Стеши сжалось от жалости и нежности к своим чадунюшкам. Она обвела взглядом своих деток. Обхватила их всех обеими руками, в кучу слепила головенками.

– Ничего мои сладкие, ничего любимые мои, труженики мои дорогие, – приговаривала Стеша, успокаивая близняшек. Забрала у доченьки малыша, подталкивая пацанят к выходу, ласково им попеняла.

– Вы все же бегите скотину управьте, поросенку хоть бураков надергайте, а то так и будет визжать, спать не даст. А ты, Полюшка, возьми лучину, посвети в чуланчике, в углу подорожник насушенный подвешен. Самовар поставь, поднапрягись. Мальцам надо бы подорожникового отвара пропиться, а то не расхворались бы они у нас. Ну, а я Васеньку покормлю, укачаю.

Одной рукой прижала его животиком к себе, согревая, а другой, оторвав маленький лоскутик от чистой холстины, нажевала туда ржаного хлебца, капнула молока из крынки, скрутила в узелок, уголочком вытянула, а с краю маленечко прогрызла. Ласково бормоча что-то, засунула угощение младенчику в ротик.

Он сосал сначала быстро, суетливо, словно боялся, что отнимут.

Стеша время от времени макала жевку в молоко, а малыш, как галчонок, хватал пищу. Насытившись, он тут же заснул.

– Спи, спи мой котеночек, солнышко моё маленькое. Хорошо у мамки-то на руках…

Не успела она договорить, как в избу ввалился пьянючий, с засунутым за пояс дуэльным пистолетом, изрыгающий ругательства Андрей.

***

Провозившись с ребятишками, Стеша задержалась дольше дозволенного. А теперь замерла, со страхом ждала, что будет…

Ребенок опять вздрогнул и жалобно заплакал. Ему завторили близнята. Остальные трое сбились в кучку в углу избы.

– Что же ты, сучка, мое терпение решила испытать, да? Он раскачиваясь направился к ней.

Стеша, вскочив, инстинктивно вытянула навстречу руку, желая защититься. Бедная женщина поняла, что барин ее попросту безумен и очень опасен. И что сейчас будет

беда …

– Щенята твои без тебя скулят, говоришь? Так это он мешает нашей с тобой любви? А ну давай-ка его сюда, – резко, грубо выхватил ребенка из рук и потащил вон из избы.

Погода будто подчеркивала ужас происходившего. Откуда – то сорвался пыльный ветер, в воздухе пахло сыростью, за рекой то и дело вспыхивали молнии.

– Теперь он мешать не будет никому. А ну заткнись,– тряханул он младенца, исходящего криком до хрипоты. Пеленки спали, оголив ножонки, судорожно дрыгающиеся в воздухе.

Стеша бежала за следом, громко голося, и била Андрея по спине. Никак не могла отнять дитя. Споткнулась, упала и ударилась головой о большой придорожный валун, потеряла сознание.

***