Невдалеке, на берегу он увидел большую, крытую белыми кошмами калмыцкую кибитку. Рядом с ней – длинную, приземистую, сплетенную из таловых веток и обмазанную глиной овечью кошару. Небольшой коровий баз, с большими яслями и загончиком для телят. В тени которого лежали, лениво пережевывая жвачку, два верблюда. А в полуверсте темнел овечий гурт, паслись коровы с телятами.

– Не доют, вместе пастись пускают, запустенье чой-то везде, – хозяйским глазом отметил себе Гриша и пошел дальше.

Старая арба, с каким-то тряпьем покосилась на бок, деревянное колесо валялось рядом.

Под навесом на самодельном столе и под столом валялись ложки, широкое, деревянное, плоское блюдо. В чурбачок, используемый для разделывания мяса, воткнут нож. На вбитых кругом кольях висели перевернутые кувшины, ведра, какие-то тряпки.

Гриня подошел поближе, дивясь на странную тишину на стойбище.

На большой треноге, над давно остывшими, перетлевшими кизяками, висел казан наполненный каким-то протухшим месивом.

Всё кругом было облеплено тучей огромных зеленых мух, и они нудно, противно гудели.

В воздухе стоял густой, зловонный, трупный запах.

Превозмогая тревогу, заткнув пальцами нос, Гриня откинул кошму, заменяющую в кибитке дверь, и перекрестился. Ноги ослабели от ужаса…

Попятившись, побежал на яр, закричал, замахал Проше. Тот, не раздеваясь, щучкой нырнул в воду, мощными саженками пересек реку и устремился на помощь.

Теперь они вдвоем стояли и рассматривали трагедию, произошедшую с незнакомой калмыцкой семьей.

Два разлагающихся трупа находились внутри кибитки. Молодой, плотного телосложения, калмык, весь изрезанный лежал с ножом в животе. И женщина, видимо славянка, белотелая, с длиннющей темно-русой косой, со сломанной шеей, со следами жестокого насилия.

Всё кругом было затоптано, разорено, разбито и заляпано кровью.

– Ба-а, вот беда какая, кто-то их ограбил и убил. Как всё жесто-око…

– Чего делать будем?

– Чего, чего – не знаю я чего…

– Давай сожжём их, с кибиткой вместе, вонизма такая, закапывать гребостно…

– Хоть и не по-Божески так-то, да видать по-другому их не упокоишь, жара-то… вишь сделалось чего с ними. Огляди вот тут, середь посуды, може серники найдёшь, я пойду сена какого приволоку для разжижки…

Гриня пошел вдоль кошары, озираясь по сторонам, в поисках сена или хвороста. Не обнаружив ничего подходящего, решил поискать бурьяна сухого, направился в сторону пасшейся невдалеке лошади.

– Ты, гля, а она под седлом, не разнузданная пасется, мешки приторочены… и вонь непотребная…

Подойдя поближе, он натолкнулся еще на один труп – на когда-то кудрявой, засусленной, окровавленной, белобрысой голове сидела ворона, еще две, при приближении к ним Прокофия, отскакали в сторону. На ноге убитого от задницы до колена зияла огромная резаная рана, кое-как чем-то замотанная, в которой копошились белые мушиные личинки.

– Кровью истёк! Не сумел воспользоваться поживой грешной. В аду теперь душа твоя черная… Не-ет, тебя мы хоронить не будем, так тут и валяйся, погань…

Причмокивая призывно губами, Проша приманил лошадь, ослабил ей подпругу и оглядел чересседельные сумки. В них обнаружилось награбленное добро, в том числе кисет с табаком, серники*, большие карманные часы на цепочке, узелок со смятыми «екатеринками», несколькими серебряными рублями и купчей бумагой на хутор с земельным наделом, зарегистрированный в селе Княжево, Енотаевского уезда на скотопромышленника Рябинкина А.М.

– Ну ты тута чего застрял, нету спичек, не нашел я… Фу-у, Проша, ещё один? – скривился от омерзения Гриня.

– Гляди-ка, чего я нашел. Деньги и бумага ценная.

– О-оой, собаки!! Гляди!!

На них летели три громадных пса, отмахнуться было нечем абсолютно, братья оцепенели, и вдруг Прокофий пронзительно свистнув, властным голосом стал призывать псов, резко прихлопывая себя по колену. К их общему облегчению собаки повиновались.

– Эх вы, дурни, слушать надо только своего хозяина, защитнички, мать вашу…

– А они видать чабанить только выучены, гля, скотину гонют…

Псы крутнулись и, действительно, погнали стадо к пологому сходу на водопой.

Набрав по ходу, по охапке бурьяна, взяв под уздцы конягу, братья Гаршины вернулись к разоренному, поруганному жилью.

Подпалив кибитку, отошли в сторонку, встали, понурившись, перекрестились. Жар от похоронного костра вскоре заставил их отступить к яру.

Вдруг, из-под разломанной арбы послышался полу-стон, полу-писк. Проша сунулся посмотреть и вытащил оттуда ребенка…

Неимоверно грязная, вся в болячках, в засохшем говне, сопливая, вонючая, белобрысая, да ещё и девчонка. Страдание исказило её худющее личико, огромные карие глаза смотрели затравленно, а ручонки сжимали баранью берцовую кость… сырую…

Гриня, сдерживая дыхание, удивленно рассматривал девочку.

– Ба-аа! Ещё беда на наши бедные головушки. И куда ее теперь? Ей, по всему, и году от рождения нету. Давай бросим, Прош, а? Все одно помрет…

Прохор, возмущенно глянул на брата.

– Да ты чего? Совсем ополоумел, мы же не враги роду людского, помрет – похороним, ну а не помрет…Это же по-всему видать – Божий знак нам, дурила. Божья «подаренка». А ты что же, душегубство предлагаешь продолжить? Вот тоже ляпнул, как в лужу перднул…

Паренек даже попятился, оступился и чуть не упал.

– Ты чего? Чего разорался на меня? – растерянно забубнил Григорий.

Братья ненадолго замолчали, переваривая случившееся. Потом Гриня, брезгливо оглядываясь проговорил негромко,

– Ну и чего с ней делать? Ну чего встал? Давай хоть отмоем для начала. Держишь «подарочек» наотлёт. Накормить ее чем-нибудь надо, а сперва напоить, и как еще жива дитинка – чудо, как есть чудо…

Прохор переложил малышку на левую ладонь животиком. Тоненькие ручки и ножки судорожно обхватили его руку. Девочка чуть дышала, тихонько постанывая.

– Пошли уже, чего уж тут теперь… потом думать будем, а счас делать надо, – проговорил старший брат.

При приближении к берегу, еще издали они услышали громкий Васяткин рёв, мальчишка голосил, причитая, звал их…

Прохор испуганно смотрел на противоположную сторону Ахтубы, волнуясь за сына.

– Гриня, мы с этим происшествием про своего дитя забыли, дурни, выпугался пацан…

А Григорий уже бежал со всех ног успокаивать своего любимчика и махал ему руками.

– Васята, дитёнок, мы тут! Не бойся, мой золотой!!

Васёк кинулся плыть навстречу, потом вернулся, всхлипывая, стоял по шейку в воде, дожидался, потом обхватил подплывшего паренька руками и ногами и заплакал уже от обиды, уткнувшись носом в шею дяди Грини.

– Вы что так долго? Что за дым там такой страшный? Я было хотел к вам плыть, но так забоялся… вас всё нету и нету… думал, что уже поубивали вас тама… думал, что тикать пора…

Гриня, гладил пацаненка по спине, нес в тенек, успокаивал.

– Ой, Васяня, хорошо, что тебя с нами не было… Ты, милок, прав оказался. Там, на той стороне мы с твоим батькой сейчас семью калмыцкую хоронили, убиенную зверски, а потом ещё и убийцу нашли, он, убегая весь пораненный, подох от потери крови. Мы его, поганца, бросили на растерзание диким зверям, туда ему и дорога…

Мальчишка расширенными от ужаса глазами глядел на дядёчка, озираясь на отца, который по пояс вошел в воду и с чем-то там возился.

– Ой-ма, страстей сколько… А чего там тятя делает? Чой-то моет, кажется…

Гриня усадил мальчишку на попону,сам примостился рядышком.

– Ба-аа, я не успел рассказать. Мы с ним девчонку крохотную, живую нашли. Только боюсь, помрет она, такая худющая, страшная, вся в коросте болячечной…

– Фу-уу… А глянуть можно?

– Ой, милок, чует моё сердце, ежели отживеет, ещё наглядишься досыта… Давай лучше сетку помоги мне вытащить, опростать*, да с рыбой управиться. Как бы там ни было, а жрать охота…

Глава 3

А на другом берегу, Прокофий притащил девчонку к реке, и, зайдя по пояс, опустил ее в воду, удерживая головёнку и плечики на поверхности.

– Ну, вот отмокай пока, – приговаривал он, бережно отмывая измученное тельце.

Когда вода попала ей на личико, на сухой, потрескавшийся от обезвоживания ротик, девчонка стала делать глотательные движения, затрепетала, поперхнулась, тоненькие ручки и ножки задергались.

Проша ее чуть не выронил. Потом наловчился, обхватил большим пальцем ее подмышку, а остальными четырьмя – голову. Через несколько минут она была отмыта от грязи, даже некоторые сухие болячки поотставали.

Боясь переохладить малышку, он заторопился на свой стан, переплыл, держа ее как кошенёнка в вытянутой над головой руке.

– Васятка, сынок, достань-ка из узла мою рубашку исподнюю и безрукавку стеганую, тащи сюда.

Когда изнывающий от любопытства Васёк притащил одёжу, загомонил рядом.

– Тять, ну дайте глянуть, а? Ну пока она ещё живая…

Но Проша, осторожно повёртывая ребёнка, задал еще одно задание.

– Притащи сюда плошку глиняную, а теперя, ну-ка, напруди в нее. Давай, давай, чего вытаращился. Говорят детская моча лечебная, я слыхал, даже пьют её от нутряных хворей…

Обмакивая край рукава в плошку, Прокофий тщательно промыл мочой все болячки. Потом завернул девочку в рубашку и уложил на сложенную вчетверо безрукавку. Найдёнка не плакала, а только стонала и цеплялась ручонками за рубашку, а в глазенятах было столько муки и страха, что слёзы наворачивались.

– Эх, кабы Дуня моя счас заместо меня, – тоскливо прошептал Прокофий, – а мои руки – крюки…

Когда поспела уха, дал ей из ложки несколько глоточков.

Намучившаяся, сытая и обихоженная девчонка уснула, и спала так долго, что Васятка весь измаялся.

– Ну, тять? Чего? Померла? Чего? Дышит? А она помрёт или проснётся? Ну когда она проснется?– ныл под ухом, назойничал, пока не получил по заднице. Надулся, как сыч, уселся в сторонке, поглядывая из-под нахмуренных бровей.

***

Провозились с маленькой Даренкой почти неделю, долго она была между жизнью и смертью. Расстроенный кишечник грудного ребенка не принимал пищу, которая была у мужиков, нужно было молоко…

Как не тяжко это далось, пришлось подавить в себе суеверный страх, переправиться на другой берег, коровы там ходили, и был шанс выходить девочку. До села, такую слабенькую, её было не довезти…

Пришлось навести на становище порядок. Засыпать пепелище небольшим курганом, завалить землей презренные останки убийцы.

Гриня хорошенько отмыл, обжег большой удобный казан, убрал, закопал весь мусор. Переместил стан поближе к воде. Соорудил из старой арбы и новых веток хороший навес от дождя и отправился на ту сторону за тальником, решив обнести его плетнем, дотошный такой, два дня провозился, не взирая на воркотню старшого.

– Ты бы лучше ягнока зарезал, мясца хоть поели бы, – ругался Проша.

Сам он, первое что сделал – оглядел коров, проверил дойных, которые подпускают к себе. До ночи промучился. Потом загнал на баз, телят отбил, закрыл в загоне.

А поутру стал пускать по очереди телят в коровий баз, сам за каждым теленком след в след с плошкой.

Коровы дико косились, перетаптывались с места на место. Только притронется к вымени – лягались, высоко задирая задние ноги. Которая не дается – долой с база.

Наконец напал на спокойную. Красная корова с прямыми, красивыми рогами спокойно сапнула ноздрями, потянулась к его руке, оглаживающей рябенького теленочка. Проша погладил ее по шее, почесал по спине, тихонько просунул ладонь рядом с телячьей мордой, ухватился за сосок, тихонько пожамкал – молоко чвиркнуло между пальцев. Счастливый до невозможности, наперегонки с телком надоил полплошки молочка, весь взмыленный, на трясущихся от напряжения ногах вышел с база.

Унес в сторонку драгоценный напиток, потом выгнал на пастбище всех коров, оставив в загоне только Рябунка – теленка.

Велел Васятке надрать ему травки и, раза три за день, притащить в ведерке воды, напоить.

Скоро приладились, и молока стало хватать на всех, не только девочке.

Еще пришлось привязать в кошаре, закрыть, любимого Черныша, не поделившего с местными псами территорию. Еле отбили его из бешеного клубка, лающего и кусающегося. Теперь он скулил от обиды и рвался на волю.

Нет-то, нет-то через недельки полторы притерпелись, перестали цепляться, но Черныш так и держался от остальных особнячком.

***

После коровьего молока Дарёнка пошла на поправку. Болячки сошли. Тельце, беленькое, с очень нежной кожей, стало понемногу наливаться. Щечки порозовели. От всеобщего внимания и теплоты испуг и затравленное состояние у нее сошли быстро. Карие глазенята поблескивали, как звездочки, а в широко улыбающемся ротике обнаружилось два зубика.

Маленькая озорница шустро, не догонишь, ползала по утрамбованному полу под навесом, гулькала, пускала пузыри, пищала, в общем, вела себя как все младенцы на свете.

Васятка, на удивление, привязался к девочке. Всюду таскал ее за собой, тетешкал, укладывал спать рядышком. Бурчал, когда среди ночи малышка устраивала «потоп», но отдельно не клал. Перемещались на сухое место, укрывались, так и спали – в обнимку. Научил её играть в «ладушки». По полчаса могли сидеть друг против дружки, стукаться лбами приговаривая: «баран-баран-тук». Или загибать пальчики: «сорока-воровка кашку варила, деток кормила, этому дала…» Малышке быстро надоедала длинная потешка, она радостно вздыхала, взмахивала ручонками и прикрывала ладошками макушечку, ждала когда мальчик произнесёт: «на головку сели». Очень любила играть в «прятушки», накрывалась какой-нибудь шмуткой, замирала и ждала, хихикая, пока Васятка «ищет»

– А где Дарёна? Нету! А-аа, вот она!! Мальчик стаскивал покрывало, хватал её, тискал, щекотал. Дашка визжала, вырывалась, пыталась удрать, ползком, как червячок.

Мужики смотрели на детей с суровой нежностью, молчали – каждый думал о своём… но общая их мысль была – хорошо, что память о боли и страхе у деток короткая…

Однажды за обедом Прокофий, нахмурившись, отодвинул от себя миску.

– Так, эт не дело… хлеба нет, муки нет, крупы… все позакончилось. Жрем чужое мясо. Не дай, Господи, родня какая объявится… Нас могут обвинить. Поеду-ка я в село, которое наиближайшее, поспрошаю.

Собрался, оседлал Воронка и поехал вдоль берега, вниз по течению, буркнув через плечо.

– Могу не появиться несколько дней, не переживайте тут.

Глава 4

Вернулся он на другой день к вечеру с гостинцами и огорошил такими новостями, что уснуть в эту ночь не смог никто, кроме маленькой Даренки, конечно. Проша все рассказывал и рассказывал, его перебивали, переспрашивали…

– Ну в общем Котлы тут недалёко оказалися, полдня ровным шагом…

– Добрался я, огляделся, давай народ пытать про урядника. Дом его мне указали… Я сургучную бутылку купил в лавке, иду, значит… а перед входом мужики гуртуются, и так эт неровно позыркивают…

Васятка, круглыми, как у мышонка глазенятами, открыв рот и затаив дыхание, глядел на батю.

Григорий, откинувшись на спину, завернув руки за голову, посмеиваясь, покашливая, слушал и ждал, когда же родненький браточек начнёт прибрёхивать.