Глава 10. Клиника "Надежда"

– Я взрослая, чтобы отчитываться, куда и с кем я еду, – Марина стояла перед отцом, отчитывающим её, как девчонку. – Я здесь не на каникулах или в отпуске, отец, я расследую убийство. Понимаешь! Убийство!

Отец смотрел на неё с тем выражением, которое она помнила с детства – смесь тревоги, упрямства и разочарования. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово – как удар по стеклу.

– Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, я не знаю, что ты выросла? – Он подошёл ближе, но не касался. – Я знаю, Марина. Я просто не хочу тебя потерять, как твою мать. Сначала – в работе. А потом – совсем.

Марина сжала кулаки, но не ответила. И пошла в свою комнату переодеться.

… Раннее утро. Туман стелился по земле медленно и плавно. Он обвивал деревья и превращал знакомые очертания в призрачные силуэты. После ночного дождя воздух был прохладным и влажным, насыщенным запахом сырой земли. Но где-то в далеке лучи солнца начинали пробивать сквозь плотную пелену, окрашивая её в нежные оттенки золота и серебра.

Марина медленно подъезжала по извилистой дороге к зданию, напоминающему старинную тюрьму, переделанную в лечебницу. Впрочем, за ржавыми воротами возвышалось именно клиника. Психиатрическая клиника. Массивная, серая, с облупившейся штукатуркой и узкими окнами, похожими на глаза, которые подозрительно наблюдают за каждым, кто осмелится приблизиться. Здание казалось вырванным из нормальной жизни и стояло на пустыре молчаливым стражем, охраняющим секреты безумия. Тишина здесь звенела в ушах, прерываемая лишь карканьем вороны, устроившейся на одном из покосившихся столбов ограды. Марина остановила машину и на мгновение осталась внутри, глядя на мрачное строение. Наконец, глубоко вздохнув, она вышла из машины, поёжившись от прохлады, и направилась к массивной двери. На фасаде висела потускневшая табличка с названием "Клиника "Надежда".

«Ироничное название, – подумала Марина, усмехнувшись про себя. – Надежда здесь – это скорее редкий гость, чем постоянный житель».

У входа её встретил вахтёр – пожилой мужчина с усталым, но внимательным взглядом. Его тусклые серые глаза казались стеклянными и давно разучившимися удивляться. Он сидел в маленькой стеклянной будке, окружённой папками, журналами и чашкой с давно остывшим чаем. На нём был потёртый свитер и форменная куртка, явно видавшая лучшие времена. Когда Марина подошла, он медленно поднялся, опираясь на трость, и вышел навстречу.

– Вы к кому? – спросил он хриплым голосом, в котором слышалась не столько строгость, сколько усталость от бесконечных повторений.

Он смотрел на неё с лёгким подозрением, но без враждебности – скорее, с привычной настороженностью человека, который слишком долго работает на границе между нормальностью и безумием.

– Следователь Санду из Брашова, – доставая удостоверение и показывая его "стражу порядка", представилась Марина. – Я к главврачу.

– За дверью вперёд по коридору до конца. Кабинет главного слева будет.

Кивнув, Марина открыла дверь и оказалась в длинном, словно чулок, коридоре. Её охватило ощущение, будто она вошла в пространство, где время остановилось. Холодный воздух, пропитанный запахом хлорки и старых медикаментов, ударил в лицо. Свет ламп – тусклый, с лёгким мерцанием – создавал иллюзию движения теней на стенах. Коридор был узким, с облупившейся краской и потёртыми табличками на дверях. На полу – серый линолеум, местами вздутый, местами покрытый следами от колёс каталок. Стены украшали выцветшие репродукции пейзажей, которые должны были успокаивать, но они только усиливали отвращение. Марина шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди. За стеклянными дверями – пациенты. Кто-то сидел неподвижно, глядя в одну точку, кто-то раскачивался, шепча что-то себе под нос. Медсёстры проходили мимо, не глядя, будто были частью механизма, давно утратившего душу.

«Это место не лечит, – промелькнуло у неё в голове. – Оно словно архив живых теней или тюрьма душ.»

Марина подошла к двери с надписью "Главврач. Доктор Александр Тот". Она постучала и вошла в кабинет. Главврач, с аккуратно подстриженной седой бородой и круглыми очками в тонкой оправе, действительно напоминал Фрейда, как сказал про него Габриэль. На нём был тёмный костюм с шерстяным жилетом, слегка потертый, но безупречно чистый, и галстук, завязанный с академической точностью. Главврач встал из-за массивного стола и направился в сторону Марины. Его движения были неспешны, почти театральны, а на лице – застывшая, словно маска, улыбка, в которой читалась вежливость, но не доверие.

– Доброе утро, – произнёс он с лёгким венгерским акцентом. – Вы, должно быть, следователь Санду из Брашова? Вы, часом, не дочь отца Виктора?

Он протянул руку, сухую и холодную, как мрамор.

Марина поздоровалась и улыбнулась, неопределённо пожимая плечами.

– Признаюсь, я не ожидал визита следователя. Надеюсь, ничего серьёзного?

Он жестом пригласил её пройти в кабинет – просторный, с высокими потолками, заставленный книгами, антикварной мебелью и странным запахом. На стене висела репродукция картины с изображением Фрейда, и Марина, хихикнув, невольно отметила сходство.

– Вы знаете, доктор, что произошло недавно в селе. Убийство историка Петру Ионеску. И в интересах следствия я хотела бы поговорить с одним из пациентов вашей клиники.

На мгновение лицо главврача застыло, словно кто-то нажал на паузу. Его брови едва заметно дрогнули, но тут же вернулись в прежнее положение. Улыбка на губах осталась, но стала чуть натянутой, как будто её держали усилием воли. В глазах мелькнула тень – не страх, не удивление, а скорее быстрая, тщательно скрытая тревога. Он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям, и, не теряя вежливости, произнёс:

– Конечно, следователь Санду. С кем именно вы хотели бы поговорить?

Голос его звучал ровно, но в этой ровности Марина почувствовала осторожность. Ей даже показалось, что он уже знал, о ком пойдёт речь, и лишь делал недоумённый вид. Его взгляд стал чуть более пристальным, изучающим, как будто он пытался прочесть Марину, прежде чем она назовёт имя и скажет что-то важное.

– Это бывший кузнец села Флорин Колдару.

– Простите, но я не могу разрешить вам встречу с этим пациентом. Его состояние нестабильно, он склонен к агрессии и бреду. Любая попытка допроса может вызвать обострение, – сдержанно, но твёрдо произнёс доктор Тот.

– Я понимаю вашу озабоченность, доктор. – Спокойствие и одновременно настойчивость звучали в голосе Марины. – Но дело, которым я занимаюсь, связано с событиями, в которых он может быть ключевым свидетелем. Его показания могут помочь предотвратить повторение трагедии.

Главврач нахмурился.

– Вы имеете в виду события давно минувших дней. Но он уже давал показания много лет назад. Тогда его признали невменяемым. С тех пор он не изменился. Он всё так же говорит о железных челюстях, крови и пробуждении мёртвых. Это не информация, это – бред.

Марина достала из кармана бумагу и, медленно разворачивая её, но не протягивая доктору, сказала стальным голосом:

– У меня есть разрешение от МВД на проведение беседы. Я буду с ним не более пятнадцати минут. Под наблюдением. И без давления.

– Вы понимаете, что берёте на себя ответственность? – прищурив глаза и не отводя глаз от бумаги, которую Марина так ему и не показала, спросил доктор.

– Полностью, – твёрдо отрезала она.

– Хорошо, – после паузы согласился психиатр. – Десять минут. В комнате с охраной. И если он начнёт кричать – вы немедленно выходите.

Марина кивнула.

– Спасибо, доктор. Я обещаю – всё будет под контролем. Пятнадцать минут.

Главврач шёл чуть впереди, с прямой спиной и размеренным шагом. Он ничего не говорил, но изредка бросал на Марину короткие взгляды – изучающие и осторожные. Марина шла рядом, стараясь не смотреть по сторонам, хотя её взгляд всё равно цеплялся за детали: решётки на окнах, камеры наблюдения, двери с табличками, за которыми скрывались чужие миры. Замыкал шествие санитар. Проходя мимо одной из палат, Марина услышала приглушённый смех – не радостный, а нервный, как эхо чего-то сломанного. Главврач и здоровяк-санитар не отреагировали, будто привыкли к этому звуку. Наконец, они остановились перед массивной дверью с номером, выцарапанным поверх краски.

– Он здесь, – сказал доктор, всё ещё с той же вежливой, но отстранённой интонацией.

Санитар достал ключ, медленно повернул его в замке, и дверь с лёгким скрипом начала открываться.

Марина вошла в полутёмную комнату, сопровождаемая медработником. За столом, у окна, сидел пожилой мужчина с прямой спиной и ясным взглядом. Его руки, хоть и дрожали слегка, были крепкими, с загрубевшей кожей – это всё еще были руки мастера.

– Флорин Колдару? – спросила она, подходя ближе.

Бывший кузнец поднял глаза и внимательно рассматривал вошедшую.

– Да. Вы кто? – наконец, ответил он. – Полицейский? Новый психиатр? Или из журналюг, желаете для статьи услышать про железную челюсть, кровь и воскрешение героя? – Голос был ровным, без следов безумия.

Марина села напротив, удивлённая его спокойствием.

– Я расследую дело, похожее на то, что произошло двадцать семь лет назад. И да, мне нужно услышать о той челюсти.

Кузнец посмотрел на неё внимательно, затем медленно кивнул.

– Значит, это правда, – сказал он тихо, скорее для себя, чем для следователя.

Марина сидела напротив него, стараясь не показывать удивления. Пациент, всё ещё покачиваясь, говорил тихо, но уверенно – как человек, который долго молчал и теперь решился.

– Я был одним из них, – сказал он, не глядя ей в глаза. – В те времена, когда всё рушилось. Политика, законы, доверие. Люди искали опору, и товарищество "Сила в корнях" казалось ответом. Мы говорили о восстановлении морали, о защите традиций… но всё это было только фасадом.

Он замолчал, будто собирался с силами, затем продолжил:

– За этим фасадом скрывалось другое. Тайное учение и вера в предсказания. Вера в силу крови, в древние ритуалы. Они считали, что только возвращение истинного правителя – Влада Цепеша – способно навести порядок. Не символически. Физически. Понимаете?! Они искали способ воскресить его. И я… я сначала не верил. А потом… смерть моего друга Лучиана Валариу и его жены. Это открыло мне глаза.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холод.

– Я честно пришёл тогда в полицию и всё рассказал, но меня сочли психом. И вот двадцать семь лет я здесь. Сижу и молчу. Но на этот Новый год, когда нам разносили подарки, я предупредил главврача Тота, что на Вальпургиеву ночь будет пролита кровь. Он рассмеялся и лишь сказал, что не будет, потому что некому сделать железную челюсть.

Марина молчала, но внутри всё сжалось. Слова пациента звучали как безумие, но в его голосе не было ни истерики, ни фантазии – только усталость и страх. Она внимательно смотрела на него, стараясь уловить фальшь, но не находила её. Он говорил слишком спокойно, слишком последовательно, не как безумец, а как человек, переживший нечто, что изменило его навсегда.