Глава 2

Следующим утром у крыльца меня встретил петух, который в тот час чинно расхаживал по подъездной дорожке. Когда я спускалась с крыльца, он одарил меня таким взглядом, что я чуть было не поставила свою босую ногу обратно на деревянную ступень. Но петух, важно распушив хвост, ушел в заросли розария.

Я сунула ноги в калоши, подняла сорочку повыше и зашлепала в сад. Было около одиннадцати часов утра. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть жарким. На небе ни облачка: ясная синева и золотой диск. В яблоневом саду была приятная тень в такой знойный день. Через сад вела тропинка к грядкам моркови, лука, огурцов и помидоров. Тут же зрели тыквы и арбузы. Абрикосовые деревья и заросли малины закрывали деревянный забор, а крыльцо и соседнюю стену обвивал виноград.

Я села на плетеную скамейку, что стояла в тени под яблоней, и подставила свои белые ноги под лучи жаркого солнца. Тепло нежно разлилось по всему телу, и я невольно поежилась от неожиданно приятных ощущений. Все было так умиротворенно и гармонично вокруг: щебет птиц, клокотание кур, жужжание шмеля у клевера. Все было так спокойно и безыскусственно, словно не было нигде городов, людей, машин, не было суеты и шума, как не было бед и страданий. Был только этот шмель, насытившийся росой, были птицы, было солнце, согревавшее тело, и был теплый медовый аромат.

Зеленые склоны гор обступали с трех сторон дедушкин сад, а в проеме между ними, за плантациями картошки и кукурузы, мелькала серебристая рябь. Благоухание розового дерева, жужжание пчел и щебет птиц смягчали жалящее пекло, вселяя в душу блеск восторга.

Поздний завтрак в то утро состоял из кукурузного кекса, изрядно заправленного изюмом, и домашних яиц всмятку. Стол накрыли на веранде в тени винограда. Мама любила это место, уютное, где можно было по-деревенски провести трапезу.

Человек рано или поздно начинает тянуться к земле. По природе чуждый ему шум превращается в истинное порождение ада, город – в скопление бездомных душ. Голова начинает кружиться от бесконечного потока пустых мыслей. Рано или поздно, как бы человек яро ни защищал свою любовь к цивилизации, он начинает тянуться к отправной точке своего существования, бессознательно освобождаясь от навязанных уз. Нельзя отказаться от нововведений, как нельзя уйти от истории, ведь, как известно, в мире нет ничего стабильнее перемен, которые так или иначе ведут развитие человечества к его концу. Но природой человеку дана любовь к родной земле, к плоти, из которой он сделан сам и к которой когда-либо вернется. Ведь только земля определяет начало нашего пути и конец нашего маршрута, награждает отрадой наши души и привносит покой в наши сердца. Какая бесконечная любовь наполняет мое сердце, когда я вижу зеленые южные луга, голые скалы, темные пещеры и прозрачные ручьи, когда я вдыхаю раскаленный аромат луга! Если Бог и раскинул где-либо владения Рая на Земле, то, бесспорно, одним из них является Южное побережье Крыма.

Как вдохновенна была кисть Айвазовского, когда он писал «Аю-Даг в туманный день»! Или же Лагорио при создании «Крымского пейзажа»! Виды питали мое воображение. В детстве я представляла себя то прекрасной пленницей злого колдуна, то графиней, неспешно обхаживающей свои владения. Побережье стало моим вторым домом и первой любовью…

Я извлекала изюм из кекса, когда дедушка, в белой панаме и с испариной на смуглом лбу, придвинул к себе горячую чашку. Он протянул многозначительно: «Жара-а-а…» – и смачно отхлебнул чай.

– Маруся, ешь все, – мама пододвинула блюдечко с моим исковерканным кексом ближе ко мне.

– Я не люблю изюм, мама! Ты же знаешь. Куда столько изюма! – Я действительно ненавидела изюм – он на языке представлялся мне личинкой, и меня начинало мутить.

– Не хочет, пусть не ест, – улыбнулась бабушка, расставляя на столе белые широкие чашки.

Бабушка всегда меня поддерживала. Мама с укором посмотрела на меня, на что я ответила ей лукавой улыбкой.

– Давно не было такой жары, – сказала бабушка, подливая деду кипятка.

– В такую погоду лет хороший, – заключил дед, бросив взгляд на сад, – меда будет много.

Дедушка был пчеловодом и половину дня проводил за густым садом со стороны склона горы, на участке в тени деревьев, где держал свои ульи. Там же, чуть в стороне, стояли ульи дяди Миши, соседа. Он был намного моложе деда, и дед всегда говорил, что не справился бы, если бы не помощь дяди Миши. Они каждую осень помогали друг другу откачивать мёд, если нас в это время не было, и перетаскивать тяжелые ульи на зиму в оборудованные зимники.

– Миша купил новые ульи, – сообщила бабушка. – Я говорю деду, чтоб он тоже свои обновил, а он отказывается.

– Да мои ульи сорок лет прослужили и еще пятьдесят прослужат! – воскликнул дед, метнув на бабушку строгий взгляд. – Им сносу нет. А у Миши вон один разваливается уже – вот тебе и новые!

– Не преувеличивай, – примирительно улыбнулась бабушка и объяснила: – Небольшой дефект. Там крышка неплотно прилегала к стенкам, и пчелы вылетали через щель, но Миша заделал отверстие, и сейчас все в порядке.

– О-о-й!.. – У деда на переносице была глубокая морщинка, которая теперь совсем скрылась между нахмуренными бровями. – Да какой же это порядок…

– Съешь еще яичко, – заулыбалась бабушка, пододвигая деду тарелку с вареными яйцами.

Мы с мамой переглянулись. Одному богу было известно, как они прожили вместе больше сорока лет. Дед обладал суровым, крутым нравом, и бабушка всеми возможными и невозможными способами старалась сглаживать возникавшие углы. Весь груз эмоционального состояния семьи всегда лежал на хрупких плечах бабушки. Она старалась оградить детей (а у нее, помимо моей мамы, был еще старший сын) от семейных скандалов, и, по рассказам мамы, они никогда не были свидетелями ссор родителей. Я считала бабушку очень мудрой и доброй, она всегда давала дельные советы и никогда не отказывала, если к ней обращались за помощью.

Но, несмотря на свою суровость, дед умел нежно и самоотверженно любить. Он принимал участие в жизни своих детей, интересовался их успехами и неудачами. Он знал обо всем, что происходило в семье, и слово его было решающим.

Дед оставался дубом, твердым, неколебимым. Я не могла представить его немощным, больным, лежащим в постели, обессиленным. Он сохранял тот бравый вид, который имел пятьдесят лет назад. Рассматривая старые пожелтевшие фотографии, я видела молодого двадцатилетнего парня – воплощение силы, мужественности и красоты. Широкие плечи, высокий лоб, густая темная шевелюра. Твердость духа придавала его осанке горделивый вид, а мягкий взгляд контрастировал с упрямо сомкнутыми пухлыми губами. Моя мама унаследовала красивые черты лица своего отца: она была широкоскулой молодой женщиной с темной пышной копной волос. Обладая мягким характером, она нередко проявляла казавшуюся несвойственной ей упрямую настойчивость. Мягкий характер же передался ей от матери.

Бабушке в то время было чуть больше шестидесяти, но она выглядела старше своих лет: усталое, усыпанное мелкими морщинками лицо озаряла добродушная, светлая улыбка, за которой скрывались долгие годы трудов и испытаний. Но все ее худое тело дышало живостью и неисчерпаемой энергией, которые она сумела в себе сохранить. Тонкие черты лица ее оставались правильными и красивыми, несмотря на возраст. Худые пальцы аккуратно держали чашку, возле которой, на блюдце, лежал надкусанный кусочек коричневого сахара.

– Как дела у Сережи? – дипломатично перевела разговор бабушка, обращаясь к маме. – Он не смог приехать?

– Он уехал в командировку в Будапешт, – объяснила мама. – Вернется в конце июля, и в августе мы поедем в Мюнхен. Он позвонит на днях. Обратный билет я пока не покупала.

Бабушка на мгновение отвела взгляд, а дед вопросительно взглянул на маму.

– Это вы в конце июля уезжаете? – протянул он. – Так скоро! Ну-у, так это вы мёда не дождетесь…

– Лёня собирался приехать в августе на машине, – быстро сказала мама. – Он поможет мёд откачать, заодно и нам бидончик привезет.

Лицо деда разочарованно вытянулось, а бабушка поспешно вышла из-за стола за сливками.

Обычно мы приезжали на все лето или как минимум на два месяца. Дом здесь был большой, одноэтажный, но широкий, с просторными светлыми комнатами и верандой. Иногда мы приезжали все вместе: я с мамой и папой, Леонид, старший брат мамы, с женой Юлией и маленькой дочкой Алёнкой. Дом оживал. Вдвоем старикам здесь было одиноко и пусто, они не раз сами признавались в этом, поэтому всегда с нетерпением ожидали нашего приезда. И я, и мама понимали, что двух недель после двухгодовой разлуки недостаточно, чтобы полноценно насладиться этим местом, но выбора у нас не было. Поездка в Мюнхен была запланирована еще зимой, и папа давно внес ее в свой забитый планами ежедневник.

– Хорошо. – Как бы дав свое согласие, дед утвердительно склонился над чашкой и повторил: – Хорошо. Но знаешь, Женечка, даже если он не приедет, мы, конечно, с Мишей спра-авимся. В том году вон двадцать фляг накачали! Двадцать фляг! А жара под сорок стояла. В этом году больше должно получиться.

– Как хорошо, что дядя Миша есть, пап, – сказала мама. – А то как бы ты один справлялся!

– Да, Женечка, и не говори… – вздохнул дед и кивнул в сторону бабушки, входящей с доверху наполненной сливками кружкой: – На матери-то дом, разве могу я ее к пасеке пустить? Она у меня загнется через неделю. А Миша-то парень здоро-о-овый, руки-то он какие!

– Я тут мальчишек твоих встретила, – шепнула мне бабушка, разбавляя мой чай сливками. – Коля так возмужал! Про тебя спрашивали. Я сказала, что ты приезжаешь, а они так обрадовались!

– Да что ты! – воскликнула я, а сердце мое радостно забилось. – Когда?

– А вот позавчера на рынок ходила, и они идут. Коленька с Димой. Коля мне сумки в гору поднял. Ох, какие они стали! – Бабушка многозначительно улыбнулась.

Радостное волнение охватило меня, и я ответила на ее улыбку.

– А в конце апреля Василий деду полурамки помогал переносить, – продолжила бабушка. – Он как вернулся из армии, часто к нам заходит. У него теперь машина есть, так он предлагал мне, если понадобится куда съездить, ему обязательно звонить. Только ведь и звонить не требуется, – бабушка тихонько захихикала.

– И как часто он приходит? – спросила я.

– Да почти каждый день. Вот я ему как сказала, что ты приезжаешь первого, он и не пришел. Видно, подумал, что ты, как захочешь, сама придешь.

Весть о том, что Василий часто заходит к деду, была неожиданной для меня, и в то же время это было так похоже на Василия – помогать другим.

– Хватит слушать их болтовню, – подтолкнула меня в бок бабушка. – Быстро допивай чай и иди.

Спешно покончив с завтраком, я убежала в комнату.

Солнце обнимало землю раскаленными лучами. Я надела открытый сарафан и белую широкополую шляпку. Сарафан, как мне казалось, выгодно подчеркивал грациозную худобу моих плеч. Жара ожидалась нестерпимая. На ходу заглянув в зеркало, я увидела в отражении складную девочку с большими, как вишни, глазами. Поправив выбившуюся из-под шляпки прядь волос, я спустилась по деревянным ступеням крыльца, прошла к калитке, вышла на улицу и двинулась вниз по дороге.

Улица, на которой стоял дедушкин дом, находилась у подножия покрытой темно-зелеными низкорослыми деревьями горы, венчавшейся двумя округлыми скалистыми верхушками, которые делали гору похожей на двух состарившихся братьев-близнецов с залысинами на макушках.

Улица круто петляла вниз и скоро вывела меня к широкой и пыльной автомобильной дороге. Высота над уровнем моря здесь была довольно большой: когда спускаешься, то где-то далеко под ногами светится бликами вода. По мере моего приближения к центру поселка людей на улицах становилось больше. Туристы. Все шли с надувными кругами, нарукавниками и мячами. Дети гоготали, толкались. Как хорошо было здесь накануне вечером, когда с закатом солнца на поселок опускалась тишина и долгожданная вечерняя прохлада звенящим треском цикад заполняла улицы!

Но мой путь лежал не к центру поселка, куда непрерывным потоком шли все эти загорелые люди. Скоро я свернула направо, на незаметную с дороги тропинку, которую скрывал резкий поворот, крутой спуск и заросли дикой сливы. Тут передо мной открылась прямая оливковая аллея, которая вывела меня к самому подножию горы, где один из склонов спускался к морю. Из горы бил источник, который энергично бежал вниз, рождая ручей чистой клокочущей ледяной воды. На дне прозрачного ручья виднелось песчаное и скальное дно, усыпанное солнечными бликами с отраженной водной поверхности. Этот ручей уже много лет вымывал свой непростой, извилистый путь, пробиваясь сквозь скальные породы горы Аю-Даг.

Про эту тропинку знали всего несколько жителей поселка и тот, кто посадил эту оливковую аллею. А на вопрос о том, кто ее посадил, однозначного ответа не было, а были только предположения. Тропинка эта выводила к перелеску, который окаймлял подножие Аю-Дага. Перелесок этот растянулся под крутым боком горы до небольшой бухты.

Я пошла вдоль ручья. Вода весело бежала вниз. Только журчание источника нарушало безмолвие, царившее здесь. Сквозь плотно прилегающие друг к другу мохнатые верхушки голубых елей солнечный свет сюда не проникал, так что даже в ясную погоду здесь сохранялся синий полумрак. Я хорошо знала эту дорогу, знала каждое дерево в этом перелеске, знала каждую веточку, и каждый изгиб ручья был изведан мною еще в раннем детстве. Здесь прошли лучшие дни моей жизни: я, словно дикарка, бегала по лесу в компании разбитных мальчишек, пряталась в неглубоких земляных гротах, пила ледяную воду из ручья и снова бегала, бегала, бегала! А устав, мы выходили на берег – маленький кусочек пляжа, скрытый от чужих глаз выступами скал. И там мы брызгались водой, строили каменные башни, а потом забирались на большие валуны, разбросанные по пляжу, ложились на горячие камни и грелись под лучами заходящего солнца, рассказывая друг другу вымышленные истории о морских чудовищах и пиратах.

Так прошло мое детство. Мальчики выросли: кто-то уже уехал из поселка и приезжал сюда только на время каникул, кто-то еще жил здесь и помогал родителям в туристическом деле. Все мои друзья были старше меня на несколько лет, но они всегда относились ко мне как к равной. Я часто устраивала им хорошую взбучку, если они не считались с моим мнением. Но они каждое лето ждали меня, и когда я приезжала, то с радостью и предвкушением детского беззаботного счастья бежала по оливковой аллее к бухте. И там, на валунах, сидели они, трое худощавых мальчуганов, – неизменная картина моего родного берега. И теперь, видя впереди проблески света среди тонких темных стволов и густых веток, я знала, что меня ждут.

Картина переменилась за последние два года. Трое мальчишек исчезли, как исчезает радуга после дождя: медленно тая, она испаряется…

Солнце ударило мне в глаза, когда я вышла на край крутого спуска к берегу. Поставив руку козырьком, я посмотрела вниз. Там, на серой гальке пляжа, все так же лежали огромные валуны, когда-то отколовшиеся от горы. Волны набегали на берег, ударяясь о ближайший большой камень, вода брызгала белой пеной. Метрах в четырех от берега покачивалась моторная лодка с белоснежным бортом, а в ней стоял молодой человек в светлых брюках, закатанных до коленей. Улыбнувшись, я стала спускаться вниз, придерживая шляпку рукой.

Он стоял спиной к берегу. Скручивая канат, он то сгибал, то разгибал руки, бугристые мышцы на которых отливали чернотой. Вот он повернул голову, и я увидела его профиль. Вдруг канат зацепился за борт – он нагнулся, мельком взглянул на берег и заметил меня. Бросив веревки, он спрыгнул в воду и направился ко мне.

Как он изменился!

От работы тело его стало крепким, мокрая грудь его лоснилась на солнце, смуглое, почти черное лицо с резко очерченными скулами, словно вылепленное античным скульптором, расплывалось в белозубой улыбке. Позапрошлым летом я прощалась с восемнадцатилетним мальчишкой, еще слишком худым и нескладным, а теперь ко мне шел почти взрослый мужчина, будто с нашей последней с ним встречи прошло много лет.

В детстве он до смеха был похож на цыганенка, разве что красной рубахи не носил: кучерявые волосы, темнокожий и темноглазый. Он не боялся моих слез, не пугался криков, не терялся, как двое других, от девчачьих выпадов. Все шрамы, что остались мне в память от детства, залечивались твердой рукой Василия, держащей подорожник и стаканчик с йодом. И вот мой Васенька – мой верный, преданный Васенька – стал другим. Я стояла и смотрела на незнакомого молодого человека с коротко подстриженными темными волосами, а он выходил из воды так, словно покидал свою стихию.

– Здравствуй, крошка! – Он крепко сжал меня в своих объятьях, затем вдруг взял за талию и поднял.

Я не ожидала этого действия и невольно вскрикнула. Василия нельзя было назвать красивым: он был невысокого роста, с широкими и крепкими плечами, но исходила от него волевая сила, подавлявшая всякое сопротивление, а в раскосых глазах отражалось яркое южное солнце.

– Ой, Вася, как ты изменился! – Я высвободилась из его цепких рук и кокетливо расправила складки намокшего платья.

– Изменился? – Василий положил свои ладони на мои плечи и обвел испытующим взглядом мое лицо. – Не рассказывай сказки. За два года люди не так уж сильно меняются.

– А ты все такой же скептик! – воскликнула я.

– Скептик? Неужели! Когда ты успела это уловить?

– Будто я тебя не знаю!

– Никто никого не знает, как ни печально…

– Вася… – Я подняла голову и снова заглянула в его живые глаза.

Его глаза превратились в две узкие темные щелочки. Я действительно скучала по нему. До того момента я не отдавала себе отчета в том, как сильно мне не хватало этого родного плеча, этого взгляда, этого голоса. Родного, бесконечно родного! Я искренне каждому человеку на земле желала иметь такого друга, какой был у меня. Он разделял мои интересы, мои мысли. Он распутывал мои проблемы и превращал их в ничтожно малые казусы.

Мы могли часами говорить с ним по телефону. Я без умолку болтала обо всем на свете, а он слушал меня. Он был немногословен, но каждое его слово имело смысл и было сказано к месту. Затем он ушел в армию, а я провела больше года в одной из школ Великобритании, и мы на время потеряли связь. Но вот, спустя два года, я снова вижу его – обладателя спокойного, мягкого голоса, что будто впитал в себя тихий шелест прибоя.

Мы пошли вдоль берега. Солнце было в зените. Море весело плескалось, ударяясь о камень и покрывая серебром брызг горные выступы. В противоположной стороне пляжа стояла коробка фургона, которую когда-то привез сюда отец Василия. Там хранились рыболовные снасти, запчасти от моторки, стояла железная кровать, уставленная картонными коробками, а при входе, под навесом, стоял небольшой столик с раскладным стульчиком. Я присела на этот стульчик; Василий вынес из фургона табурет и сел напротив. Мокрые брюки его прилипали к телу, выделялись мускулистые бедра. Былое мальчишество его полностью исчезло.

Подавшись вперед, он положил подбородок на ладонь и взглянул на меня. Я опустила глаза под его внимательным взглядом. Он тоже изучал меня.

Слишком долго мы не виделись, слишком много нужно было сказать и слишком трудно начать…