Часть третья

Лиза открыла глаза. Какие приятные воспоминания, подумала она. Какие счастливые минуты я испытывала тогда. Какое блаженство было любить и быть любимой. Лиза вытащила из-под головы кофту, засунула ее снова в сумку и устремила свой взор на циферблат часов на стене. Уже почти три часа ночи, размышляла она, значит, с минуту на минуту объявят регистрацию. И только она подумала об этом, как услышала объявление о начале регистрации на рейс до Ужгорода. Обычная стандартная процедура, один и тот же алгоритм посадки пассажиров на авиарейс. Только вот самолет был совершенно другой: не белый и красивый, на котором она летела из Ленинграда, а маленький, невзрачный и неуютный, да к тому же очень громкий, шумный и дерганный в полете. Конечно, в небе и этот самолет выравнивает свою траекторию движения и летит потом относительно спокойно, монотонно, что успокаивает пассажиров, так что, как только самолет поднялся в небо, у Лизы самопроизвольно закрылись глаза и сразу всплыл образ Юры, такой красивый, добрый, ласковый, и черные глаза вновь смотрели на нее, вызывая и теперь приятную волну по всему телу.

***

Знакомство с Юрой, а потом первое свидание оставило в душе Лизы неизгладимое впечатление. Она чувствовала, что любит и любима. Разве можно скрыть любовь? А какой взгляд его сладких карих глаз, который пронизывает ее до самых кончиков души! Разве он не влюблен? Влюблен, она это чувствовала, и ей это было очень приятно. Одна беда: успеваемость в школе резко снизилась: на уроках она не слушала, думая о своем, дома не могла сосредоточиться на уроках и подготовке к экзаменам, а ночью только мечтала и мечтала о нем. Но следующее свидание, которое она обещала Юре, не состоялось. Кто-то из коллег отца рассказал ему, что видел его дочку с солдатами. Отец, красный от гнева, с нахмуренными широкими бровями, словесно набросился на Лизу, когда та собиралась на очередное свидание.

− Как тебе не стыдно гулять с солдатами? – кричал он. – О чем ты думаешь? Вместо того чтоб сидеть дома и заниматься, ты встречаешься с приезжими мужиками!

− Но, папа, − хотела было возразить Лиза, но он не дал ей и слова сказать.

− Не перебивай меня! Ты не имеешь право так себя вести! Мы с твоей мамой ничего не жалели для тебя, для твоего воспитания, создали все условия для учебного процесса, по дому ничего не просим делать, лишь бы готовилась к экзаменам, лишь бы поступила. А теперь что? Ты неблагодарная, не ценишь того, что тебе дают родители! Уже люди говорят, что ты встречаешься с солдатами. Как не стыдно?! Ты позоришь нас, а мы не заслужили такого позора!

Лиза, одетая, стояла, опустив голову и еле сдерживала слезы. Ее губы дрожали, но она ни слова не сказала отцу, она покорно выслушивала его критику, а он никак не мог успокоиться, пока не появилась Наталья Викторовна.

− Илья, успокойся, − сказала она, придя из спальни на крик мужа, – Тебе нельзя нервничать, у тебя давление.

Потом она повернулась к дочери и с упреком произнесла:

− Довела отца.

− Как можно быть такой дурой! – продолжал кричать Илья Аркадьевич. − Как можно предать свою мечту стать врачом и помогать людям?! Тьфу на тебя!

После этих слов он в сопровождении жены ушел к себе в спальню, а Лиза, оставшись у дверей, слышала, как мама искала таблетки и прибор для измерения давления. Сдерживая слезы, Лиза вышла из дома, но не пошла на свидание, а, обойдя дом, всхлипывая и вытирая руками слезы, прошла в большой сарай, где справа несколькими рядами были сложены поленницы дров, а слева ровненько лежали недавно купленные отцом доски для строительства летней кухни. Лиза закрыла дверь, села прямо на доски, прикрыла лицо руками и дала волю слезам. Она плакала от обиды, от оскорблений и унижения, которое она испытала, от непонимания ее родителями, от несостоявшегося свидания. В ее юном сердце едва только зародилось то новое, радостное чувство влюбленности, и как быстро оно было подавлено родительским недовольством, как резко и грубо ее маленькое счастье было растоптано, и кем − родным отцом. В одном он только был прав: она предавала свою мечту стать врачом и спасать людей. Родители так ею были горды, что она выбрала благородную профессию, готовилась стать кардиологом, что она оправдывает их ожидания, и тут все перечеркивается, потому что любовь затуманила ей глаза, ее разум, и она по наклонной катится вниз. Мысли о Юре мешали ей заниматься: у нее все стало не получаться. Лиза продолжила всхлипывать и думать. Что же делать, как быть? Перестать встречаться с Юрой и попробовать забыть его? А если не получится? А если мои чувства так сильны, что я не в состоянии буду забыть его. Надо попробовать, шептала она, надо попробовать.

И Лиза не стала больше ходить к невестке, и больше не встречала Юру. Вначале она постоянно думала о нем, тосковала, наконец решилась полностью уйти в учебу. Она вся погрузилась в свои тетрадки и учебники, как прежде, и опять не выходила гулять. Печально и задумчиво стало ее лицо. Бывало, пройдет до кухни, молча поест, потом встанет, холодно на всех посмотрит, скрестит руки и снова в комнату за свои тетради. Так она доучилась до экзаменов. Один за другим она сдавала на пятерки и старалась больше ни о чем не думать. Родители были довольны, а она, как робот, без эмоций продолжала теперь готовиться к вступительным экзаменам в институт.

Все, казалось, шло благополучно, и родители Лизы были уверенны, что она непременно поступит. Лиза полетела в Ленинград, остановилась у своей двоюродной тетки по линии матери, сдала все экзамены, но не поступила. Ей не хватило всего одного балла для прохождения по конкурсу. Нет, она не плакала, не истерила, а дала себе указание еще год заниматься и снова поступать. Одного Лиза боялась, возвращаясь домой, – гнева отца. Но она совсем не ожидала его реакции: он не кричал, не оскорблял ее, а лишь молчал, погрузившись в свои думы. Надо же, думала Лиза, ни одного упрека, ни одного крика. Подавленное состояние отца ее больше расстраивало, чем, если бы он кричал. Илья Аркадьевич часто пил таблетки и, когда бывал дома, не выходил из своей спальни. У Лизы появилось чувство вины перед родителями, и эту вину она не могла с себя никак снять, хотя проблемы со здоровьем у отца и прежде наблюдались. Поэтому, сразу по приезду, всего через несколько дней она снова принялась за учебу. Теперь все по новой ей предстояло изучить. Она должна знать не только школьную программу, но и дополнительно изучать, более подробно, тщательнее. Снова Наталья Викторовна с жалостью поглядывала на свою согнувшуюся над тетрадками и учебниками дочь. Она и мужа жалела, и Лизу, и себя, так как из-за этих переживаний сама вымоталась, иссякла. Однажды Наталья Викторовна не выдержала и, стоя в дверях детской, промолвила, обращаясь к дочери: