Даша

.

Главное было – не стараться слишком сильно. Если крадешься на цыпочках и даже дышать пытаешься ртом и потише, обязательно услышат. А вот если будешь притворяться перед собой же, что ничего особенного не делаешь, то и пройдешь нормально. В конце концов, когда идешь через коридор днем, особенно не шумишь.

И все получилось: Даша проскочила к окну, ничего не задев, и половица не скрипнула, и окно открылось почти беззвучно. Материнский храп провожал ее дружелюбным посвистыванием, а больше в доме, казалось, звуков не было вообще никаких.

Прыгать с подоконника на землю Даша побоялась, но рядом росла яблоня, так что она перескочила, схватившись за ветку, – и та, конечно, скрипнула, но на улице это было уже неважно: на улице ее защищали сотни других звуков.

Балетки Даша еще с вечера спрятала у забора.

Потом она шла вдоль дороги, потирая ободранные все-таки ладони, зябла от ночной прохлады и думала, какая же она смелая и счастливая. Моросил дождь, но самую малость, и это усиливало запах травы и асфальта. Промокшие балетки скоро должны были начать натирать ноги, а еще лучше было даже не представлять себе, как она будет залезать в окно обратно, – и Даша не представляла.

Ночью Н. был почти красивым. Когда по дороге проезжала машина, Даша на всякий случай ныряла в кусты. Она делала вид, что не знает, куда идет, вот просто-таки понятия не имеет. Ноги как будто несли ее сами – и довериться им было легко и приятно. Ну а идти на отдаленные звуки гитарной музыки и нестройного пения – вообще инстинкт на уровне первобытного выживания. Никита был здесь абсолютно ни при чем.

– «И у любви у нашей села батарейка…»

Челка спадала Никите на лоб, так что ему приходилось часто встряхивать головой. В Н. никто больше не носил длинную челку, только Никита. И еще никто из парней не носил перстни – а у Никиты на мизинце сплетались какие-то тусклые серебряные символы. Даша смотрела на его перебирающие гитарные струны пальцы и открывала рот, как будто она подпевает.

– Ты не поешь.

Он даже конец песни не доиграл! Все остальные, человек шесть, уставились на Дашу, хищно ухмыляясь.

– Я просто тихо.

– Нет, – спокойно ответил Никита, глядя ей в глаза, так что собраться с мыслями стало еще сложнее. – Почему ты обманываешь?

– Да что ты… привязался?

В Дашином идеальном мире эта реплика принадлежала кому-нибудь, кто ее защищает. Лучше всего – чтобы Никита ее и защищал, а не цеплялся. Но, видимо, не сегодня, а то и вообще никогда.

– Потому что мне интересно.

– У меня слуха нет.

– Слух есть у всех, – вмешался Гриша, парень с дурацкими усиками и влажными ладонями. – Некорректно говорить, что…

– Знаешь, что некорректнее всего? Душнить.

Никита все-таки защитил ее. И даже подмигнул – или просто свет так упал.

Когда он заиграл следующую песню, Даша заставила себя демонстративно сжать губы и взглянула ему прямо в глаза, но Никита на нее больше не смотрел.

По кругу пошел пластиковый стаканчик со спиртом, от которого на метр разило виноградным ароматизатором. Обычно Даша просто мочила губы, делая вид, что пьет, слишком уж мерзким был вкус. Но сегодня, то ли в пику Никите, то ли, наоборот, пытаясь идти его дорогой абсолютной честности, она все-таки сделала глоток и тут же закашлялась от горечи.

– Надо было хоть что-то взять на закуску, ну.

– Так собирались же чисто мужской компанией!

– Эй, воды, может?

– Нет, спасибо. – Даша, смаргивая слезы, выпрямилась, пытаясь отдышаться. Посмотрела, как стаканчик дошел до Никиты – и был отвергнут аристократическим взмахом руки.

Почему-то стало смешно. Словно они устроили какую-то только им понятную игру, где нельзя делать ничего ожидаемого, – Даша пыталась играть в нее с младшим братом, когда они были совсем малышами. Рядом с Никитой убранное на антресоли детство опять становилось настоящим, и в этом было что-то невероятно волшебное.

По-хорошему, они бы досидели до рассвета, именно так в Н. и проходили все тусовки. Но Никита поставил себе целью разрушать все правила и рамки вокруг. Совершенно неожиданно он передал гитару щербатому пареньку, поднялся и, ни с кем не прощаясь, двинулся прочь, к слабо освещенной улице.

Даша на секунду задержала дыхание.

– Эй. Ты куда?

До того как вырваться изо рта, реплика казалась милой. После – отвратительной, тупой, плоской. Даше захотелось провалиться сквозь землю под Гришино тонкое хихиканье.

Никита не обернулся, но все-таки ответил:

– Домой. Поздно уже.

– Мне, наверное, тоже пора.

Как же жалко все получалось. Пожалуй, Даше нужно было просто подождать немного. В конце концов, остальных ребят она тоже знала, и они были пусть и не такими, как Никита, но и не самыми худшими людьми в Н. Но то ли спирт, то ли ночной подзуживающий дышать полной грудью бес словно шептал: «Нет, не дай ему уйти одному. Ты же хочешь, чтобы он тебя проводил до дома? Так возьми дело в свои руки!»

Даша поднялась, слегка пошатнувшись: ноги затекли от долгого сидения, – и побрела за Никитой. Это была единственная дорога вообще-то, но все равно не удавалось избавиться от неприятного чувства, что она собачка, бегущая следом за хозяином. К тому же Никита вовсе не собирался сбавлять скорость и идти вровень.

Даше вдруг стало так обидно, что она запнулась и посмотрела на объездную дорогу. Так на час дольше и по не самому лучшему району, но хоть сохранит остатки самоуважения. Она в последний раз подняла взгляд на Никиту – и увидела, что он развернулся и стоит, в упор глядя на нее.

– Слишком много думаешь.

– А?

Никита со вздохом подошел ближе и мягко постучал пальцем по лбу Даши. От прикосновения все тело вдруг стало легким, словно летний одуванчик.

– И совершенно не туда, куда нужно. Ты могла просто попросить или предложить.

Они смотрели друг на друга, и Даша жутко радовалась, что в этой части трассы разбили два соседних фонаря, а значит, ее пышущие жаром щеки не видны. Наверное.

– Я… просто…

– Тебя сожрет этот город. Ты не для него, – проговорил Никита с тихим вздохом. – Пошли уже, рассвет скоро.

Он и в самом деле проводил ее до дома, хотя Даша так и не смогла открыть рот и что-нибудь сказать.

Остановились у открытого окна. Сейчас, в предрассветных сумерках, Никита казался старше, тени сделали его черты четче, а птичий нос – длиннее. Он был похож на уставшего демона, опасного, но доброго, и от этого банального сравнения Даше захотелось запретить себе говорить навечно. А может, и думать заодно, все равно как-то не получается!

Но ведь правда. Он сильный – но и хрупкий тоже, и никогда не знаешь, что именно он выдержит, а что нет. А еще никогда не понятно, о чем он думает: может, о том, где лучше рыбачить, а может, о перерождении души или наполняющих жизнь символах Таро, или как сейчас – о городе, который медленно пожирает своих жителей. Такой человек – как японский клинок. Смертоносный, прекрасный, но его можно сломать просто по неосторожности. Ему нужен кто-то, кто будет о нем заботиться. Ох.

– А ты сам почему здесь живешь? Тебе этот город тоже не очень подходит, – выдавила Даша, облизывая губы.

Никита перевел на нее тяжелый взгляд.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что ты скорей для столицы. Или большого города. Там, где поэты, и умные люди, и… – Даша неопределенно взмахнула рукой.

Никита фыркнул и опустил голову – челка упала на лицо, скрывая выражение глаз.

– Ты высокомерная.

– И вовсе я не такая!

– Я не сказал, что это плохо.

Даша неуверенно переступила с ноги на ногу, убрала за ухо прядь волос.

– Ну знаешь, не самый частый комплимент.

– Предпочитаешь, чтобы я похвалил грудь и жопу? – бесстрастно поинтересовался Никита, и это было как пощечина. Даша даже отшатнулась, а потом развернулась и бросилась прочь, к своему окну. Никита не стал ее останавливать.

Слава

.

– Мыться над тазом унизительнее, чем может показаться на первый взгляд. Тебя как будто мордой пихают в беспомощную, неуклюжую телесность. Обычно не замечаешь ее и просто живешь, а когда раскорячиваешься над тазиком – только о ней и думаешь. Но вообще повезло, что у нас санузел не совмещенный, да?

Слава сидел на бортике ванны. Даша внимательно смотрела на него из-под воды.

– Может, вынырнешь на секунду? Дыхание задержишь, или как вы там делаете.

Даша медленно помотала головой. Слава знал, что она не согласится: она попробовала в первый раз и тут же начала страшно и громко хрипеть. Ему просто нравилось, что сестра качает головой, как нормальный человек: значит, слышит его.

– Славик! Подбадривай сестру, а не глупости всякие ей рассказывай!

– Подслушивать нехорошо!

– Я зубы хочу почистить!

Мать стукнула кулаком в дверь ванной и ушла на кухню. Слава поднялся с бортика, намочил над раковиной лицо. Зеркало, что ли, протереть? Он смочил краешек синей тряпки и принялся оттирать пятна от капель и пасты.

Задачка на сообразительность: почему Горячевы проводят в ванной кучу времени, но моются на кухне над тазиком? Потому что один козел сотворил с его сестрой такое, что даже в полицию не заявишь.

Баннер в интернете: «Извращенец сотворил с молодой девушкой такое…»

– Хочешь музыку послушать? Твоих драматичных женщин с противными голосами? Или какого-нибудь усталого хриплого мужика?

Даша чуть заметно качнула головой. Кожа не как у просто купающегося человека, но и не как у покойника. Немного как у бледной фарфоровой куклы. Волосы – как будто кто-то коричневую акварель разлил. И не моргает, смотрит на него или в потолок. Ей ведь неудобно не моргать!

– Я убью его, Даш.

Она неожиданно сильно взмахнула хвостом, облив холодной водой и Славу, и только что протертое зеркало.

– Или ноги отрежу, и пусть себе тоже хвост отращивает.

Теперь окатившая его вода была ледяной. А еще Даша взвизгнула что-то яростное, не поднимая голову над водой. Опираясь руками о дно ванны, она подняла хвост и ударила им Славу так сильно, что он аж к стене отлетел, затылком ударился.

– Вы с ума сошли?!

Мать распахнула дверь ванной, едва не сняв ее с петель. Как будто у нее тоже какая-то суперсила проснулась. Даша демонстративно повернулась лицом к стене.

– Он даже с сестрой в таком состоянии умудрился поругаться, а!

– Я в школу опаздываю.

Мать говорила о Даше странными эвфемизмами: «в таком состоянии», «больной», «онемевшей». Один раз даже – «в ванной», как будто Даша просто устроила затянувшийся пранк. Слава, впрочем, вообще никак по-новому о ней не говорил: Даша – и все. Как будто ничего необычного не случилось. У кого-то сестры в двадцать лет беременеют или замуж выходят, у кого-то – колледж заканчивают, у кого-то – уезжают в Москву или умирают от рака. А Славина вот хвост и жабры отрастила. Взрослая жизнь вообще не сахар, вырастет – поймет.

Он быстро переоделся в сухое. Собирался пойти говна через забор накидать этому уроду, но в последний момент передумал. Сегодня труды эти несчастные, так что лучше не опаздывать на всякий случай. Он даже проверил, все ли учебники взял.

– Позавтракать не забудь!

– Опоздаю, мам.

– Чаю глотни. Из-за чего вы поругались-то?

– Молодежная тема, ты не поймешь.

Мать улыбнулась. А когда он вчера яичницу сделал, чуть не разревелась. Не поймешь ее.

Слава залпом выпил свою кружку чая, откусил разом половину бутерброда. Присел на табуретку, чтобы не стоять как идиот.

– Ты не прогуливаешь? – вдруг спросила мать.

– Почти нет.

– Смотри, учись нормально. Нашей семье не нужны новые проблемы.

– Ага.

– И если с тобой что-то случится…

Слава запихал в рот оставшуюся половину бутерброда, покачал головой.

– Давай, хорошего дня!

Он чуть не поперхнулся, радостно махнул матери рукой из прихожей. Заглянул к Дашке в ванную.

– На самом деле я его не трону, ты же знаешь, – соврал Слава.

Даша не шевельнулась.

С крыши гаража скатился Дрончик. Приземлился он неуклюже, упав на коленки, и раздосадованно сплюнул на землю. Стеблюк отхлебнул из банки пахнущую мятой жидкость, губы у него стали ярко-зеленые. У Трофимовой и Булки губы были того же цвета.

– Здорово, – сказал Дрончик, отряхивая штаны. Протянул ему пыльную ладонь.

– Привет, – кивнул Слава. Пожал Дрончику руку и тут же вытер ее о джинсы. – Освежитель для сортира пьете?

– По себе не суди, – подмигнула Трофимова. – А чего ты не опаздываешь сегодня? Новому директору подлизнуть решил? – Она забрала у Стеблюка банку, сделала глоток и оскалилась на Славу позеленевшими зубами.

Слава забрался на скат гаража и присел, вытянув ноги. Если аж пять человек опоздали – считай, никто не опоздал.

– А что с Аникиной случилось?

Старой директрисе было лет шестьдесят, так что она обращалась ко всем только «девочки» или «мальчики», даже к учителям. «Девочка, дорогая, – говорила она Стелле Ивановне, – ты же совершенно не умеешь контролировать класс, они тебя с потрохами сожрут». Славе казалось, что они были тогда довольно мирным классом – в конце концов, не они подожгли шкаф с журналами и не они продавали малышам временные татуировки. Но, возможно, Аникина видела в них незаметную другим червоточину. В конце концов, на итоговых контрольных она всегда замечала, кто списывает, а кто нет, даже если у человека микронаушник, который физически невозможно увидеть, или шпаргалка, которую он ни разу еще не достал из кармана. Она, вообще-то, не злая тетка была, просто как будто всегда напуганная этими открывающимися ей пороками. Всегда начеку, даже пепельные кудряшки словно наэлектризованные.

– Говорят, ее отправили в Питер, – сказал Дрончик.

– Типа повысили?

– Нет, блин, наказали!