20. Обещание

Ясным апрельским днем виконт д’Эперне въехал в ворота *** женского монастыря, находящегося в сорока милях от Парижа. Что же делал виконт в женском монастыре? Все очень просто: там воспитывалась его сестра Жаклин, которой недавно исполнилось пятнадцать лет. Люсьен приехал в сопровождении своего гувернера навестить ее и заодно сообщить, что родители скоро сами будут, чтобы увезти ее совсем.

Люсьен разговаривал с сестрой в отдельной комнатке. Жаклин ужасно обрадовалась брату и первым делом расцеловала его. Люсьен привез ей изящное зеркальце и конфеты – и все из Парижа! И тут, среди слов восторга и благодарности виконт услышал знакомое имя:

– …Я обязательно поделюсь конфетами с Мари. Знаешь, мне так жаль бедняжку. У нее никого нет, и никто не навещает ее.

– С какой Мари? – обалдел виконт.

– Это моя подруга. А, ты не знаешь ее, она недавно у нас.

– Познакомь меня с ней, – тут же попросил Люсьен.

– Какой ты хитрый, братец, – посмеялась девушка, – так вот сразу и познакомиться хочешь.

– Я прошу, только позже, когда поговорим.

И вот, наговорившись с братом, Жаклин хитро сказала:

– Я познакомлю тебя с Мари, но только для того, чтобы ты привез ей в следующий раз что-нибудь.

– Почему же так? – не понял Люсьен, – может, она мне понравится, и я женюсь.

– Нет, не женишься, – уверенно заявила девушка и грустно сообщила: – У нее скоро ребеночек родится, так что не женишься; а она хорошая, добрая. Так жалко ее, право.

Люсьен совсем растерялся. Вот так новости. Но скоро все прояснилось. Жаклин сходила за подругой и, ведя ее за руку, весело говорила:

– Вот увидишь, он тебе понравится, – и представила ее прямо пред очи изумленного Люсьена.

– Это мой брат Люсьен, – щебетала Жаклин, – а это Мари. Знакомьтесь.

Как же так? В разговоре так часто звучало имя ее брата, а Мари и не подумала удостовериться, тот ли это Люсьен или другой. Он, кажется, никогда не говорил о сестре. Мари смущенно опустила глаза и не знала, что сказать. Люсьен, тоже растерявшийся, невольно окинул взглядом ее располневшую фигуру, выступающий живот и остановился на печальном лице. Жаклин не понимала их молчания и в удивлении смотрела то на одного, то на другую.

– Ну, здравствуй, Мари, – наконец выговорил юноша.

– Здравствуйте, сударь, – тихо ответила она и подняла на него затуманенные глаза.

– Жаклин, ты можешь оставить нас? – попросил виконт.

– Хорошо, Люсьен, – согласилась девушка и, не споря, вышла, строя всевозможные догадки.

– Давно ты здесь? – спросил юноша, приглашая ее жестом сесть.

– С ноября. А я не знала, что у вас есть сестра.

– Она скоро уедет отсюда, – сказал Люсьен, что означало: и я тоже не приеду больше.

– Ну вот, теперь вы знаете, из-за чего я здесь, – спокойно говорила Мари.

– А Луи все время говорит о тебе, – вдруг сказал виконт, – он помнит тебя и, по-моему, все еще ждет, что ты вернешься.

– Нет, сударь, я не вернусь. Зачем? У него семья. Мешать им не хочу, и самой так спокойнее.

– Он мог бы позаботиться о тебе. Это ведь его ребенок…

– Он не знает, и будет лучше, если не узнает.

– Но почему? Подумай хотя бы о малыше. Что ты будешь делать? Куда пойдешь? Или ты будешь здесь?

– Я не знаю, сударь. Остались считанные дни. Бог даст, все будет хорошо. Не волнуйтесь за меня.

– Он любит тебя, – в раздумье сказал виконт, – поверь мне. Я хорошо знаю Луи. Ни одну женщину он так не уважал и не ценил. А его семья – одно название. Подумай, Мари, вы оба можете быть счастливы. Рядом с ним ты не пропадешь, будешь, как за каменной стеной. Он все для тебя сделает.

Мари отрицательно покачала головой.

– Не уговаривайте меня, – проговорила она с тихой улыбкой, – я не могу вернуться. И прошу вас, не говорите никому, что видели меня.

Люсьен тяжко вздохнул. Она же настаивала:

– Пожалуйста, обещайте мне, что не скажете Луи. Я знаю, что вам трудно дать такое обещание, вы его друг, но, ради всего святого, обещайте. Поверьте, так будет лучше для всех.

– Хорошо, – твердо сказал Люсьен, – я никому не скажу, обещаю.

– Благодарю вас, сударь.

– Меня не за что благодарить. Могу ли я чем-нибудь помочь?

– Я не нуждаюсь, – просто ответила Мари.

И все же Люсьен выложил свой кошелек и сказал:

– Понимаю, что это не утешение, но возьми.

– Что вы, сударь?

– Возьми, – строго потребовал он, – тебе могут понадобиться деньги и, если что, отправь мне письмо. – Люсьен взял перо и бумагу, лежавшие тут же, на письменном столе, и начеркал несколько строк, затем протянул лист Мари.

– Я очень благодарна вам, сударь, – признательно сказала она, – не знаю, увидимся ли мы еще, но я никогда не забуду вашего участия. Я, может, была бы рада воспользоваться вашими советами, но поймите меня правильно. Не из каприза я отказываюсь и прошу вас молчать. Мне очень жаль.

– Ты хоть иногда думаешь о нем? – вдруг спросил Люсьен.

– Я до смерти буду помнить его, – горячо призналась Мари.

– Я так и думал, – упавшим голосом сказал Люсьен и напомнил: – Так не забудь, если понадобится помощь, напиши, – я сделаю для тебя все, – он поднялся и собрался уходить, а Мари, немного удивленная его последними словами, признательно посмотрела.

Луи всегда затмевал его своим блеском, но ведь недаром же он гордился другом. По сути дела, у Луи не было иных друзей. Настоящим был только Люсьен, и Луи это отлично понимал и не променял бы такого друга ни на кого. Казалось, на что способен этот худощавый, стройный юноша с бледным лицом и темными выразительными глазами, всегда сдержанный, спокойный, порой хладнокровный? Но за дружбу, за честь встанет грудью и не предаст, – эта суровая решимость читалась в его глазах. Не потому ли на первый взгляд бесшабашный Луи держался за него, как за соломинку, в мире лжи и лицемерия. Луи, всегда веселый и легкомысленный, чуял людей, видел, кто настоящий, а кто – так себе; и с тех пор, как дружба накрепко связала его с Люсьеном, никому не давал он в обиду друга. Еще не было человека, который бы их поссорил.

Но почему Люсьен взялся помогать Мари? Из человеколюбия лишь только? Из чувства дружбы? Кто знает. Все, что имело отношение к Луи, он принимал как свое. И как теперь поступить? Сдержать обещание или сообщить, ведь Луи просил, если будут новости, говорить. Сложная была задача.

Люсьен побывал в монастыре еще раз, в июле месяце, когда забирали сестру. Тогда он встретился с Мари, на руках у которой уже был младенец – мальчик. Люсьен пытался убедить ее вернуться, но так ничего и не добился. Она по-прежнему умоляла его не сообщать Луи о встрече и о рождении ребенка, тем более что виконт проговорился и сказал, что у Леоноры на днях тоже родился мальчик. Мари так и осталась при своем и только благодарила юношу за его заботу.

Осенью Люсьену как-то довелось быть в тех краях, и он заехал в монастырь, но Мари там уже не нашел. Никто не знал, куда она уехала. Сказали только, что приехал за ней какой-то старик в карете, и она вместе с ребенком уехала с ним. С тех пор виконт потерял ее след. Не раз приходило ему в голову: верно ли он поступил, не сказав ничего Луи. Маркиз уж наверняка бы примчался в монастырь и уговорил ее. Но, может, Мари была права? Зачем тормошить прошлое? Луи, конечно, позаботился бы о ней, но нельзя забывать о Леоноре и ее матери, которые в каждой хорошенькой женщине, которой Луи улыбнется, подозревали его любовницу. Он и не пытался быть добродетельным супругом и не желал менять своих привычек. Единственным утешением оказался ребенок. Луи, хоть и не жаловал жену, но малыша любил.

«Так пусть все остается, как есть! – решил Люсьен. – Если уж суждено Мари и Луи быть рядом, они встретятся. А нет: никто из смертных не сумеет им помочь. А где же мое счастье? И суждено ли мне оно?» – безрадостно подумал Люсьен, выезжая на осеннюю дорогу, засыпанную сухими листьями.

* * *

P.S.: Луи попытался осторожно выведать у Жанны хоть что-нибудь о прошлом своей семьи. А вдруг она знает о тайной любви герцогини Анны? Только Жанна ничего интересного не рассказала. Ее взяли в дом, когда Луи родился. И, чтобы не вызвать у нее излишнего любопытства, маркиз больше ни о чем не спрашивал.

Часть II. Люсьен. Годы 1685–1686

Было около полудня, когда Элен спустилась в залу. Тут она застала Луи, который, лениво развалившись на диване, безучастно потягивал красное вино. Лицо Элен окаменело, впрочем, могла бы и не стараться, потому что молодой человек не обратил на ее появление никакого внимания. Но она, увидев, что никого поблизости нет, и зная, что Анна и Леонора заняты у портного, решила прямо высказать свое неудовольствие.

– Сударь, – предупредительно-холодным тоном отчеканила Элен, – оставьте в покое мою камеристку.

Он не ответил.

– Вы слышите? – настаивала Элен. – Не трогайте Сесиль.

Луи равнодушно поглядел на женщину и тихо проговорил:

– Какого черта? Хотите мне испортить настроение перед дежурством?

– Перестань прикидываться, – рассердилась Элен, – девчонка и недели не отработала, а ты уже лапы распускаешь.

– Она что, жаловалась? – нахально спросил он.

– Я сама видела, как ты ее в углу прижимал.

– Так ей же нравится…

– Замолчи, слушать тебя противно. Жену ни во что не ставишь.

– А она меня ставит во что-нибудь? Шлюха…

– Луи, не смей так говорить о моей дочери! – не на шутку разошлась Элен. – И к Сесиль не подходи. Да что же это такое? Ну ведь ни одной юбки не пропустишь! И в кого ты такой?

– Ну вот что, – поднимаясь, обычным решительным тоном заявил он, – в этом доме пока я хозяин. Вы все живете за мой счет: я вас кормлю, одеваю, на мои деньги вы покупаете побрякушки, а Леонора еще и в карты играет. Но все дела приходится вести мне. Вас даже летом в Куломье не затащишь, – деревня, видите ли. А не будь Сен-Шели да Куломье, вы бы нос не задирали.

– Нечего нас попрекать, – попыталась она возразить, но Луи продолжал:

– И учтите, мадам, слуги здесь тоже за мой счет живут, так что у меня на Сесиль не меньше прав, чем у вас.

– Тебе что, других девок мало?

– Я, между прочим, никого не заставляю.

Луи спокойно налил себе еще вина.

– Значит, надо полагать, что девчонку ты мне испортишь.

– Полагайте, как хотите, мадам, только оставьте меня в покое, мне ночью дежурить.

– Ах, дежурить. И поэтому ты напиваешься, – презрительно заметила Элен, уже собираясь уйти.

– Я не напиваюсь. К вечеру буду как стеклышко.

– Да, если учесть, что глаза у тебя уже стеклянные, то к вечеру ты остекленеешь совсем, – и она пошла по своим делам, но через минуту услышала выстрел, звон разбившегося вдребезги стекла и была принуждена вернуться. Луи сидел на диване, держа в руке пистолет, а разбитая рюмка валялась в нескольких шагах.

– Сударь, вы спятили? – возмутилась Элен.

– Вы опять тут? А я думал, вам некогда. Решил пистолет проверить. Стреляет… пока.

– Ни минуты покоя: то одно, то другое, когда же это кончится? – рассуждая сама с собой, Элен все же покинула залу, а Луи забрался на диван и моментально уснул.

* * *

Через пару дней, ближе к вечеру, в дом герцога пожаловал гость. Им оказался Люсьен. Он был возбужден и, видимо, торопился поделиться с другом приятной новостью. Его встретили женщины. Анна тут же устроила гостя в удобных креслах и принялась задавать множество вопросов. Элен, не участвуя в разговоре, мирно сидела чуть в сторонке и несколько равнодушно смотрела на молодого человека; похоже, она была погружена в свои мысли, не дававшие ей покоя. Леонора, улыбчивая и кокетливая, так и красовалась перед Люсьеном, что временами его смущало. К ее разочарованию, Люсьен за прошедшие шесть лет так и не удостоил ее особым вниманием, как ей того хотелось. Сейчас ее откровенный наряд, изящные позы, как и всегда, не оказали должного влияния на сдержанного в своих чувствах виконта. Люсьен, наконец, осведомился о Луи, ведь пришел он, собственно, к другу. При имени Луи Элен заинтересованно поглядела на молодого человека, а на лице Леоноры появилась недовольная гримаса. Не успела герцогиня Анна сказать что-либо, как Леонора заявила:

– Не понимаю, виконт, что общего между вами, человеком разумным и порядочным во всех отношениях, и моим муженьком, – последнее слово она выделила особо, так что Анна, бросив на невестку укоризненный взгляд, поторопилась загладить ее бестактность:

– Не обращайте внимания, сударь, вы же их знаете, вечно что-нибудь не поделят.

– Ну да, – иронично согласилась Леонора, которая и не собиралась молчать, – если вы так жаждете увидеть его, пожалуйста, только не смущайтесь, потому что он пьян, как…

– Леонора, неужели трудно догадаться и позвать Луи, – вмешалась Элен, – или хоть проводи гостя к нему.

– Да, с вашего разрешения, я сам к нему пойду, – поспешил Люсьен.

Слуга проводил его в оранжерею, где виконт увидел друга, мирно сидящего на кушетке и распивающего в одиночестве вино.

Луи любил, как сам выражался, «спасаться» от своих женщин среди зелени. И тут у него были свои «любимцы» – несколько цветков, за которыми он сам ухаживал, а в свое отсутствие доверял их только Жанне. Луи даже тюльпаны сажал, по настроению, а потом дарил их матери.

Вот и сейчас герцог полил своих «любимцев» и, совершенно довольный, неторопливо потягивал бордо.

Заметив виконта, он с радостной улыбкой поднялся навстречу и, крепко обняв его, тут же налил вина в принесенную предусмотрительным слугой рюмку. Люсьен знал, что отказываться напрасно, и поэтому безропотно выпил за здоровье друга.

– Я, видно, не вовремя? – устраиваясь на стуле, спросил виконт.

– Вот еще, вы всегда вовремя, Люсьен. Давно не заходили.

– Дел много.

– И у меня тоже. Как там, эти «феи» вас не уморили?

– Нет, а с чего это вы тут один? Опять с Леонорой поссорились?

Луи был навеселе, но еще соображал, поэтому серьезно ответил:

– Зачем ссориться, когда у нас боевые действия идут без перемирий.

– А Франсуа? Как он?

– Франсуа и я – единственные мужчины в семье, нас надо беречь. Эти женщины… не могу, ну лезут, лезут со своим воспитанием, не дают мне ребенком заниматься. Мать балует его, Элен туда же, а этой вертихвостке наплевать на все. Я без конца с ними воюю, хочу, чтобы Франсуа вырос мужчиной… Вы ведь хотите что-то сказать, а? Выпейте еще.

– Благодарю, мне довольно, – вежливо отказался Люсьен, – я действительно хотел кое-что сказать. Меня посылают встречать итальянцев.

– Куда посылают? – не понял Луи.

– Ну, на границу, куда еще? Разумеется, буду сопровождать своего начальника.

– Поздравляю.

– Благодарю, но это не все. При мне говорили, что командиром сопроводительного отряда назначат вас.

– Меня? – переспросил герцог.

– Ну да, король одобрил вашу кандидатуру, так что завтра, видимо, вам скажут. Я так рад, что мы вместе поедем.

– Я, признаться, тоже рад. Наконец-то хоть какое-то дело. Можно неплохо проветриться, правда?

Люсьен скромно согласился, потому что выражение «проветриться» означало у Луи большую гамму значений от легкой прогулки до самой рискованной авантюры, причем эти приключения не обходились без женщин. Люсьен не то чтобы боялся выходок друга: безрассудный риск его привлекал мало.

– Помните, я говорил, что хочу купить полк? – печально спросил герцог.

– Да, – просиял виконт, – как скоро?

Луи тяжко вздохнул:

– Нет, друг мой, видно, нескоро. Король не разрешает. Говорит, я здесь ему нужен.

– Он прав, если подумать, – решив поддержать друга, заметил Люсьен.

Луи непонимающе взглянул.

– Нужно ли вам звание «полковника в слюнявчике»?^[4] – прямо пояснил виконт.

Герцог с негодованием ответил:

– Я не новобранец… не понимаю, как вы можете…

– Послушайте, но вы, можно сказать, командуете ротой.^[5]

– Ротой командует король, – поправил герцог.

– Это разумеется, – согласился Люсьен, – хотя это формальность, но после капитан-лейтенанта вы первый офицер, ведь маркиз де Жонвель в годах. И уж поверьте, поручик мушкетеров – это не меньше, чем подполковник в армии.

– Я знаю, – улыбнулся герцог, – но вы ничего не понимаете. Мне надоело бездействие.

– По-моему, все военные в том же положении. Войны-то нет.

– Вы не понимаете… – повторил Луи и допил вино.

* * *

Уходя домой, Люсьен серьезно заметил:

– Луи, вы бы не пили так много.

– А что? – заинтересованно проговорил тот.

– Не надо, друг, поверь, все будет хорошо.

Луи ничего не ответил на это, только проводил Люсьена каким-то тоскливым взглядом. Разве он с горя пьет? Нет. А с чего? Просто, все мушкетеры лихо пьют. Что же он делает в мушкетерах? Служит королю и отечеству? Луи грустно усмехнулся. Долг дворянина обязывал его поступить на королевскую службу, где герцог проявил себя с лучшей стороны и теперь был уже поручиком второй мушкетерской роты. Но пора признаться самому себе, что только невозможность находиться в доме со своей семьей заставляла его предпочитать службу домашнему уюту.

Отчасти Луи был прав, говоря о бездействии. В мирное время он был обязан находиться в расположении своей роты четыре месяца в году. Служба казалась ему необременительной, но суетной. Однако все не так просто, как выглядело со стороны. Будучи одним из старших офицеров, герцог по необходимости бывал и в казармах, и в Версале. Король стремился держать своих подданных поближе к себе, а к герцогу де Сен-Шели явно благоволил, что многие замечали. Но королю ведь не было дела, что герцог в свои законные неслужебные дни наметил поездку в имение. Так и приходилось лавировать между двором, семьей и своими желаниями. При дворе Луи бывал часто, что нравилось отчаянным кокеткам Леоноре и Элен, но было не по душе самому герцогу, поскольку он ценил свободу и свежий воздух больше, чем необходимость рисоваться в залах Версаля. Но эту необходимость он все же осознавал как важную для будущего семьи, особенно для Франсуа, поэтому не жаловался.

Он умел драться, был храбр и сообразителен, подчиненные слушались его; он был дерзок и весел, пил так же лихо, как скакал в седле, не знал промаха не только в бою на шпагах, но и на любовном фронте. Женщины обожали этого бравого офицера, который умел быть не только дерзким, но и учтиво-нежным, знал, как развлечь и чем угодить, с ним никогда не было страшно, потому что лучшей защиты и не придумаешь. Слава донжуана не только не вредила ему, но, наоборот, повышала его цену в глазах светских красавиц. Однако никто в мире не понимал, что творилось в его душе, никто никогда не видел настоящего Луи… как знать, может, ему это только казалось.

Прошло шесть лет. Луи не мог не измениться. Конечно, он возмужал, и служба в королевской гвардии сыграла в этом не последнюю роль. Она дала ему отличную выправку, он понял, что значит быть настоящим мужчиной, наконец-то вырвался из женского окружения и усвоил некоторые грубоватые нравы гвардейцев, хотя ему это не мешало быть одним из самых галантных кавалеров двора. Он мог быть самой учтивостью и элегантностью, где нужно, но иногда, в приступах ярости, бывал неузнаваемо груб и циничен. Леонора это хорошо знала, поэтому и высказывалась при Люсьене свободно. Виконт тоже знал характер своего друга, но смотрел на его проявления с другой позиции.