– Ну, про осень не было, – отмахнулась Дарина.

Девчонки прыснули.

– Матвей сказал – пошлет мою фотку, ну, ту, что с листьями, на конкурс… Забыла… Как он называется? – посыл в сторону старательной Али.

– «Молодые лица России». Молодые и красивые!

Аля блистала. То есть это она так думала. Впервые она не томилась стеснительной немотой среди болтающих сверстниц – рот не закрывала. Впрочем, в своих мечтаниях, тех самых, когда Аля думала о себе как о посторонней, она была именно такой – раскованной, остроумной, обаятельной. До чего же это здорово – забыть, что ты сутулый! Вот и сейчас Аля мысленно вынесла о себе вердикт в третьем лице: «Она всех очаровала своей простотой и искренностью». Но, оказалось, поспешила. Не всем понравился брызжущий из Али неожиданный фейерверк веселья.

Дарина, сосредоточие сюжета, упорхнула по сиятельным королевским делам. И тут же, как металлическая пыль в отсутствие магнита, куда-то исчезли все остальные. Только Аля, оглушенная собственным красноречием, еще переминалась с ноги на ногу посреди класса. И тут она услышала за спиной:

– Ты прям, Прокопова, как клоуном заделалась.

Алина вздрогнула и обернулась. Оскорбление было нанесено так неожиданно и сильно, что Аля лишь возмущенно смотрела на обидчицу. Тарасова. Когда-то они дружили. По-настоящему. То есть это Аля думала, что на всю жизнь. Но сказка быстро закончилась.

– Зря ты лезешь в эту компанию, Прокопова.

Аля наконец обрела дар речи:

– Я никуда и ни к кому не лезу. Ясно тебе? Они сами… Дарина сама ко мне села!

– Дура ты, Прокопова, хоть и отличница, – вздохнула Тарасова и спокойно пошла прочь. Голенастая. Стриженая. Крокодил!

Да, сказка закончилась быстро. Аля и Варя, замерев, сидели за одной партой. Взявшись за руки, кружились в тюлевых платьях «снежинок» на новогоднем утреннике. Ловили открытыми ртами бисер слепого дождя. Тогда Аля еще не знала, что она страшненькая. Хотя звоночки уже были.

В пятый класс Тарасова пришла преображенной. Во-первых, она обкорнала жидкие свои косицы. Во-вторых, приобрела смешную голенастость и несвойственную ей раньше самоуверенность.

Откуда-то Тарасова теперь точно знала, как делать и говорить правильно, а как неправильно. Аля все, конечно, делала курам на смех. Тарасова деликатностью никогда не страдала. Вердикты она выносила категоричным тоном заправского маленького диктатора.

Но это бы ладно. Аля терпела во имя их великой дружбы. Тарасова сама не вытерпела и открыла секрет, где она прошла экспромтом жизненные университеты. Оказалось, летом она оттрубила три смены в пионерском лагере. Аля посмотрела на подругу с еще большим уважением: она бы сама среди чужих людей и трех дней не вытянула. В лагере, очень кстати, оказалась еще одна девочка из их класса, Маша Усачева, и они волей-неволей прибились друг к другу. Теперь бывалые девчонки часто вспоминали жаркие летние денечки. Аля еще надеялась, что это отомрет само собой. Однако дальше – больше.

Она стала замечать, что Тарасова и Усачева заводят на переменках шушу-мушу, в то время как сама Аля делает вид, будто за окошком такие чудеса – глаз не оторвать! Потом Усачева стала ходить вместе с ними домой после школы. Они жили в одной стороне. Вернее – это Аля плелась за ними. Эти двое хихикали, переговаривались впереди. Аля тащилась сзади. Иногда она осмеливалась вставить какую-нибудь безобидную или лестную для подружек реплику. Но девчонки или игнорировали Алю, или как-то нехорошо прыскали. Это были очень мучительные прогулки. Несмотря на свое малолетство и беспросветную глупость, Аля понимала: происходит нехорошее.

Надо набраться характера, развернуться резко и пойти в противоположную сторону. Но Алька не могла. Она тянулась к Тарасовой сердцем гадкого утенка, которого все пинают. Узел развязался по воле случая. Аля грустно улыбнулась отболевшим воспоминаниям.

Она тогда ходила в дурацкой шапочке с четырьмя завязками. Где только мама этот антиквариат взяла?! Аля вечно путалась в скользких ленточках. Вот и в тот зимний день, пока справилась, класс опустел. Тяжело вздохнув, Аля вышла из кабинета. Вдруг из-за угла высунулся пушистый помпон шапки Усачевой. Раздался заговорщически приглушенный голос Тарасовой: «Ну что?.. Она ушла?» Алю обдало жаром: они прятались!.. Прятались от нее!

На другой день Тарасова пересела на парту к Усачевой. А сидевшая с ней Катя Машошина перебазировалась к новенькой девчонке. Вот так. И теперь эта предательница, этот крокодил в человеческом обличье пытался проглотить Алино солнце.

Аля посмотрела в смартфоне на свою фотку. Пойманное солнце никуда не делось. Настроение слегка подправилось. Хотя и не вернулось в зенит.

Школьная часть дня тянулась сегодня особенно тягостно и серо. Еще позавчера Алька находила и в ней приятные моменты – на некоторых уроках, во всяком случае. На литере ее память и богатый словарный запас ставились в пример. Не всем это, понятно, нравилось. Одноклассники припечатали Альку обидным клеймом «зубрилка». Хотя литературу она как раз не зубрила. К этому предмету у нее имелись природные способности. Хоть щипки махровых троечников вызывали боль, пятерки являлись маленькой компенсацией в невзрачной Алькиной жизни. Даже радовали! Теперь она поняла, почему Дарина, получая по большей части неплохие оценки, относилась к школьной муре снисходительно. Холодова уже выросла из смешной ученической формы. Она уже примерила более смелые наряды. Вчера в республику Юность Дарина пригласила задержавшуюся в Детстве Альку. Ей хотелось – немедленно! – туда: на широкие улицы Настоящей Жизни, на светлый проспект Любви, в переулки Свиданий. Но им выпадало в этот день дежурить – пришлось задержаться.

Дарина обронила: «Я на пять мэн» – и куда-то исчезла. Алина старательно вытирала пыль с подоконников, обирала засохшие листы с чахоточных цветов в горшках, работала для них дождичком.

За баррикадой из поднятых стульев прятался учительский стол. Юлия Борисовна открывала сверхпрограммные алгебраические вселенные «очкарику» Мишину. Рядом, с тенями тоски и скуки на широком лице, топтался его верный друг Чеботарев. На самом деле Руслан Мишин очки не носил. И вообще парень он неплохой, добрый. Альку никогда не задевал. Но весь его вид!.. Классический очкарик!

Мишин любил остановить одноклассника где-нибудь в коридоре и вдруг обронить нечто загадочное. Будто об этом уже трепались раньше. Ну, вот на прошлой неделе отловил Альку:

– А письмо оказалось подделкой…

Алька таращила глаза, лихорадочно соображая: что за письмо? к кому? почему подделка? и может ли это как-то задеть ее, Альку?

– Письмо Галилео Галилея. Удивись! Сто лет его Мичиганский университет за самое ценное в своей библиотеке почитал. И вот бабахнуло. Фальшивка!

Понимая, что просвещенный человек и хороший товарищ должен проявить хоть мизерный интерес к этой мутной истории, Алька промямлила:

– Не его рука?

– Бумага не того производителя. – При этом брови Мишина пошли вверх и как-то очень ловко сложились домиком. Губы вытянулись, как для поцелуя, и тут же растянулись. Рус всегда так заканчивал свои ученые разговоры.

Как ни странно, этот прирожденный «очкарик» с начальной школы шел в крепкой спайке с лоботрясом Чеботаревым. Что их связывало? Трудно сказать. Если только закон единства и борьбы противоположностей. Мало того что Чеботарь умственно относился к породе дуб-дерево, он и душевно… Не черствый даже! Твердый. С подковыркой мальчик. Сам из себя ничего не представляет – ни по внутреннему содержанию, ни по внешнему виду, ни в смысле упаковки этой заурядности. Но с ним надо держать ухо востро.

Но хуже их всех Юлия Борисовна Высоковских – учитель математики, а по совместительству классная 10-го «А». Между собой ребята звали ее «Наша Юля». Но своей Высоковских была не для всех. Продвинутая, симпатичная, она сразу невзлюбила Альку. До нее у них рулила добрейшая старушенция – Валентина Ивановна. Она к Альке благоволила. Оценки подтягивала. Наша Юля не желала тянуть. Но если бы дело заключалось только в принципиальности специалиста! Ну, не ставишь ты «отлично» отличнице, это дело твоей профессиональной совести, как говорит их завучиха Елена Семеновна. Наша Юля роняла колкие замечания в сторону «закомплексованной Прокоповой». Готовя классные мероприятия, исключала скромную девочку из орбиты общих дел. А самой предложить свои услуги у Альки не хватало смелости.

Вошла Дарина. Но не взяла в руки губку, чтобы стереть с доски до завтрашнего дня ненавистные интегралы и формулы. Порхнула к математической троице:

– Что вы тут интересное обсуждаете?

Лицо Нашей Юли осветилось. Дарину она любила, хоть та тоже в математике совсем не блистала. Но дотянуть Холодовой оценку до четверки Высоковских зазорным не считала.

– Да вот обсуждаем, кто из девочек-старшеклассниц самая красивая? – заговорщически улыбнулась Наша Юля мальчишкам.

«Очкарик» Мишин покраснел и смущенно опустил глаза. Здоровенный тупица Чеботарев приосанился. Дарина рассмеялась с победным звоном в голосе. Наша Юля упивалась сомнительным своим остроумием. А за баррикадой из парт возила веником по полу бедная Аля. Забиться бы в шкаф – за пыльные логарифмические таблицы. Впрочем, на нее и так внимания не обращают.

Жгучая обида хлестала Альку по щекам. Чего она тушуется? Подойти, сунуть Дарине веник: принцессам тоже надо иногда дежурить! В класс, гремя ведром, вошла привычно хмурая техничка. Придирчиво оглядела кабинет и молча намочила тряпку.

– Пошли! – улыбнулась Альке Дарина и взяла сумку.

Мгновенно на костер обиды пролился исцеляющий ливень благодарности. Да и логически… Если положа руку на сердце!.. Дарина ведь ни в чем не виновата. Это все Наша Юля. Педагогический работник, называется!

Дарина увлекла подругу на остановку. Сказала… Такое сказала!

– К Игорьку махнем.

И это будничным тоном! Просто! Будто взять бедную Алю к крутому Фищенко в порядке вещей.

– У него старики в Москве деньги заколачивают. Он уже пять лет один в четырехкомнатной квартире.

– Совсем один? – удивилась Аля робинзо-новской выдержке Игорька. Она бы так не смогла. А уж мальчишке и подавно тяжело. – Ведь надо готовить, убирать…

Она хотела еще добавить: «делиться мыслями», – но вовремя прикусила язык. Что-то ей подсказывало: делиться мыслями со стариками в Большом Созвездии не принято.

– Для этого у него бабка есть. В возрасте, но жизнь правильно понимает. Мы ее и не видим. Она сок приготовит, нарезочку, чайник подогреет. Еду на кухне оставит, а Игорьку из своей комнаты эсэмэску пришлет.

Алька даже не знала, что сказать про столь блестяще отлаженный сервис. Впрочем, ее мнение Дарину не интересовало. А уж Игорька – тем более.

Он встретил Дарину довольной улыбкой. А подругу ее словно бы и не заметил. Будто бы за блестящей красавицей в обставленную новенькой мебелью квартиру скользнула бестелесная тень.

Аля шагнула в зал – настоящий, просторный, светлый – и как споткнулась. Поджав одну ногу под себя, на диване распластался Никита. Рядом на пуфике восседала Яна. Они о чем-то перешептывались. О несерьезном. Алька это сразу угадала любящим своим сердцем. Она скользнула в угловое кресло. Отсюда открывался хороший обзор. Но сама Алька как бы оставалась в стороне.

– Вчера один чел прислал мне не хилый «видеоснаряд», – вещал Боб. – Прикиньте. У них в доме у тетки поехала крыша. И она к мусорке вышла в чем мать родила. Все, конечно, кто засек, на балконы выскочили, к окнам прильнули – смартфоны взвели…

– Вот это картиночка! – восхитилась Яна.

– Ну, с обнаженной натурой ты лайков настрижешь! – похлопал себя по животу Игорек.

Алька сцепляла и расцепляла руки. Она понимала: надо молчать. Не имеет она еще права голоса в этой компании. Но слова лезли из нее наружу. Покрываясь рваными алыми пятнами, Аля выдавила из своего угла хриплым ломающимся голосом:

– А вдруг у нее дети… Увидят запись одноклассники… В школе…

И тут же пожалела, что не сдержалась.

– Ей о детях думать надо было, когда она в таком виде на улицу выпиралась! – отрезала Влада Анатольевна. – Я бы вообще некоторым людям законодательно запретила детей иметь.

Высокая, крепкая, Старчеус обладала какой-то монументальностью. Прямо-таки баба с веслом. Вернее – с топором. Рубанет – не ахнет.

– Ну, тогда человечество быстро лапы надует, – заметил Лозинский и осмотрел девчонок. Только мимо Алины его взгляд вильнул.

– Гляньте: кто-нибудь фильм «Жестокий романс» видел? – проныла Яна. – Литераторша посмотреть сказала. Он по какой-то пьесе Островского снят. Там еще романсы на стихи… не помню кого…

– Ахмадулиной, – опять не вовремя блеснула Аля.

– Ты ведь пишешь стихи, – неожиданно произнесла Влада Анатольевна. По своей квалификации общественницы высокого класса она все про всех знала. Не попросила – распорядилась: – Почитай.

Как Алька ждала этого момента и как боялась! Публично свои стихи она читала пока что только раз в жизни. В седьмом классе на литературе – носохлюпающий стишок про осень. И что на нее тогда нашло? С какого перепугу она вызвездилась? Класс встретил Алькину смелую выходку гробовым молчанием. Ирина Николаевна похвалила: «Ты пыталась выразить свое настроение». Но в этой компашке нужна иная палитра чувств.

 
Я не совсем еще совсем.
Я сало в трюфелях не ем, —
 

прочитала Алина.

– О! Это прям про мою бабку! – помотал головой Игорек. – Совсем, бедная, ни в чем не тянет. Только кухней еще и спасается. Мать говорит: ранний маразм. Ну, еще чего-нибудь.

 
Давайте все бросим! Уедем в Париж!
Там грач даже в смокинге. В бархате мышь! —
 

поддержала общее веселое настроение Алька.

И мышь в бархате благополучно оттанцевала свое на блестящем паркете и не была съедена. Яна даже забавную историю про подобных грызунов рассказала:

– У нас летом двоюродная тетка всем уши прожужжала: моя Аришка во Франции! Моя Аришка в Париже! Все, конечно, обзавидовались страшно. И понять ничего толком не можем. В тур она умотала? Или замуж выскочила? А потом оказывается: Аришка собирает где-то под Парижем на плантациях клубнику. – Помолчала и добавила неохотно: – Но платили за этот «тур» хорошо.

Влада Анатольевна выпрямилась во весь свой державный рост. Мелькнул «топор»:

– Два притопа, три прихлопа. Ты чего-нибудь посерьезнее почитай. Не всем же про глупого мышонка близко.

– Посерье-озней, – в задумчивости протянула Аля. – Ну вот – «Уроки вне расписания»:

 
Уроки вне расписания:
Жести и сострадания,
Верности и иудства,
Диеты и лизоблюдства.
 

– Ну, кто из учителей нас чему, кроме своего предмета, научить может? Это же прошлый век! Отстой! – убежденно выдал Игорек.

«Не все!» – хотела возразить Алина, но не решилась.

– Мы и сами хорошие учителя, – проскрипел Боб.

«Особенно ты», – вертелось у Альки на языке, но колкость она, конечно, благоразумно проглотила. Спросила с улыбкой:

– «Большие образовательные бои»?

Боб наклонил голову, словно музыкальный критик, оценивающий чистоту взятой ноты. Алька видела: ему понравилось, как она переименовала поганый его блог.

– Еще читай! – попросил Никита. – Прикольно.

– Правда? – Глаза Али засияли, как звезды.

Никита уже не возлежал на диване в расслабленной позе падишаха. Сидел, сгруппировавшись, готовый слушать. И Алька решилась: прочитаю!

Дыхание ее прервалось. Все, наверно, решили, что она собирается с мыслями. А она собиралась с силами.

– «Восьмицветная радуга», – произнесла Аля, и ее полуопущенные ресницы дрогнули. Как ей хотелось посмотреть на Никиту! Но этого-то как раз делать нельзя. Ни при каких обстоятельствах! —

 
В моей радуге восемь цветов.
Не спорьте, очкастые тетки!
И ты… —
 

Голос Али дрогнул. Шея занемела. —

 
Ты тоже не спорь.
Любовь проходит, как корь.
Остается лишь черная боль
Где-то в области глотки.
 

– Ну? – подалась к ней Яна.

– Что «ну»? – растерялась Аля.

– А восьмой цвет радуги?

– Я же все сказала.

– Я лично ничего не поняла. – С обидой Яна оглядела друзей.

– Эх ты! Краса Неоглядная! – усмехнулся Боб. – Черный цвет! Любовь-то у нашей поэтессы несчастная!

Аля покраснела, как черешня.

– Но в общем-то ничего. На стихи похоже, – изрек Лозинский.

А глупышка Аля ждала всхлипы: «И это ты сама написала?! Класс!» Идиотка! Про себя Аля повторяла: «Никогда! Никогда больше никому не читай свои стихи!»

– Вообще, стихи – это прошлый век, – вступила наконец в разговор Дарина.

– Ну почему? – возразила Софийка. Она сидела в красивой позе барышни-интеллектуалки: изящная фигурка чуть наклонена вперед. Ножка на ножке. Рука с вытянутым указательным пальцем подпирает нежный овал лица. – Песни же мы поем.

– Это другое, – покачала головой Холодова.

Уязвленная тем, что подруга называет ее в лицо отсталым человеком – да еще при Никите! – Аля выпалила с излишней горячностью:

– Стихи будут писать и читать всегда! Пока есть люди!

– Но не такие! – отрезала Дарина.

Аля вздрогнула, будто налетела на бетонную стену, и закусила губу.

Вот уже неделю с мучительным напряжением Алина готовилась к непростому разговору. С таким же чувством она собирала себя в кулак, запланировав поход к зубному врачу. Аргументы, правильные слова найдены. А все-таки начать трудно. Просто сил нет, как тяжело. Ей неудобно просить у мамы денег. Аля знает: их скромный бюджет просто не выносит грубых неожиданностей.

Она тянула, назначала себе срок и переносила его. Ловила момент, когда мамины глаза начнут лучиться особенно ярко: «Воробышек! Ты чего грустная?..» Но все получилось с точностью до наоборот.

Мама пришла встрепанная, раскрасневшаяся. В последнее время она часто приходила такой, «наэлектризованной». Словно приносила в себе крошечную шаровую молнию.