Шура Никитина, которая стояла на мостике, согнувшись и держась за поясницу, медленно выпрямилась, и стала видна большая родинка у нее на левой щеке. Моне всегда казалось, что вид у Шуры немного страдальческий. И дело было не в спине, за которую Шура держалась, а именно в этой овальной родинке под глазом, напоминавшей темную, растекающуюся слезинку.

– Давно пора газон перед домом посеять, а я все с грядками с этими вожусь! – сказала Шура Никитина со страдальческим видом.

– Радикулит? – оживилась Алевтина Семеновна. – В таких случаях идеально помогает собачья шерсть…

Но тетя Валя перебила:

– Слушай, тут Машка должна передать Буланкиной лекарство от суставов. Может, она от тебя передаст? Там такая калитка, что за ней ни черта не видно! Да еще на замке.

– Так и от меня ни черта не видно. Вон! – Шура махнула рукой в сторону буланкинского дома. – Лес дремучий! На огороде разве что через сетку высмотреть. Вечерком приходите, она в жару не работает.

У кого, у кого, а у Шуры Никитиной на участке леса не было. Дом ее стоял среди грядок, которые она, несмотря на поясницу и родинку, тщательно пропалывала.

– В общем, Маш, придется Бабуле твоей подождать, – подвела итог тетя Валя.

– Оно и к лучшему, – прибавила Алевтина Семеновна.

«Уф-ф-ф!» – подумала Моня.

И тут Шура Никитина сказала:

– А ну-ко, идем.

И повела своей страдальческой родинкой в сторону дома Буланкиной.

Петляя между Шуриными грядками, Моня, Носков, тетя Валя и Алевтина Семеновна пришли туда, где начиналась граница между Шуриным участком и буланкинским. Начиналась она у металлического столба, к которому проволокой, тоже металлической, был примотан край сетки-рабицы. Сверху примотан и посредине, а внизу – нет. Шура взялась за нижний угол сетки и отогнула его.

– Все некогда починить, – сказала она. – Ты худенькая; может, пролезешь.

– А надо ли? – засомневалась Алевтина Семеновна. – Придет потом соседка ругаться, что тут лаз… Что за срочность?

– Да Машка Бабулю свою выручает! – объяснила тетя Валя. – Чтоб той самой к Буланкиной не ходить.

– Ну тогда, Маша, я не знаю, – сказала Шура. – Попробуй… Пролезешь, так пролезешь, не полезешь, так домой пойдешь.

Моне ничего не оставалось, кроме как встать на четвереньки и попробовать пролезть. А когда она пролезла, то, естественно, ничего не оставалось, кроме как сказать Шуре Никитиной спасибо. Носков хотел пролезть следом, но тетя Валя его остановила:

– Ты-то куда? Сейчас она тебя прихлопнет за позавчерашнее.

И Моня одна поползла на четвереньках сквозь облепиху, а провожатые остались за сеткой – ждать и рассказывать Шуре историю с воланчиком.

Под вишнями, по крайней мере, Моня не ползла, а шла – правда, пригнувшись. А на дорожке выпрямилась в полный рост. Входная дверь была нараспашку, у крыльца стоял тазик с водой. Значит, Буланкина дома, и надо ее позвать. Собираясь с духом, Моня вдруг поняла, что забыла, как Буланкину зовут. «Мамочки! – подумала она. – Ну, почему мы от калитки ее не позвали! Уж тетя Валя-то помнит… Что же делать?» Делать было нечего, разве что смотреть по сторонам в надежде, что Буланкина где-то неподалеку.

Ничего примечательного неподалеку не нашлось, разве что навес, увитый девичьим виноградом. Под навесом стоял диван. Ничего себе! Никто из Мониных знакомых и никто из Бабулиных знакомых диваны в сад не выставлял. Деревянные скамейки, шезлонги – это да. Но чтоб диван… Был он небольшим: если усадить на него маму с Бабулей, то папа бы уже не поместился. Диван стоял на высоких гнутых ножках, слегка похожих на лапы, спинка у него была волнистая, а обивка – темная. И он чем-то напоминал тот, что Моня видела в альбоме Серова. Не с Орловой, а с другой красавицей – в желтом платье. «Это что же, ему сто лет?» – подумала Моня.

В общем-то, бугристое сиденье, линялые цветочки на обивке, бахрома из ниток на узких подлокотниках намекали на то, что ему действительно лет сто. Но называть его старым было неудобно. Его хотелось назвать диваном со следами былой красоты. Диваном из прошлого. Музейным диваном!

И как странно смотрелся рядом с ним совсем не музейный тазик с водой. Еще один!

Тазик напомнил о Буланкиной. Оставлять коробочку с таблетками на крыльце Моня не решилась, в дом заходить было страшновато. Кажется, оставалось только уйти, и она пошла обратно по дорожке вдоль веранды. Может, кто-то другой уходил бы с легким сердцем, но Моня уходила с тяжелым. Сердце утяжеляла неловкость от того, что выручить Бабулю не удалось, и ей предстояло, видимо, самой идти к Буланкиной.

Моня свернула за угол, нырнула под ветки вишен, и продолжающее тяжелеть сердце заставило ее пригнуться ниже, чем в прошлый раз. Так низко, что перед глазами у нее оказалась граница между стеной и фундаментом буланкинского дома. Эта граница имела вид узкого деревянного карниза – вернее, карнизика, который опоясывал весь дом. Такой выступ шириной с ладонь был у них в товариществе на каждом доме, на Монином тоже. Стоять на нем было неудобно. Но вообще, если на него хоть как-то поставить ногу, ухватиться за подоконник раскрытого окна и потом подтянуться, то можно было с улицы влезть в комнату – скучно же иногда входить черед дверь. И когда этот выступ попался на глаза, Моня подумала: «Надо бы заглянуть в окно». Если Буланкиной в доме нет, то уж точно ничего не поделаешь, и под облепихой она поползет уже не с тяжелым сердцем, а с легким. А если есть, то она постучит в окно, и Буланкина даже без имени-отчества поймет, что это к ней.

Оба окна были закрыты и занавешены. Левое плотно, правое не очень. Стоя на одной ноге, прижимаясь к стене, цепляясь за узкую раму, Моня заглянула в щель между шторами. Первым делом она увидела очередной тазик с водой. Краем своим тазик касался ножки кресла. И похоже, что это кресло приходилось родственником тому диванчику под навесом. В глубине комнаты была еще мебель – наверное, тоже музейная, но Моня не успела ее разглядеть, потому что откуда-то сверху послышался недовольный голос Буланкиной:

– Ты что там высматриваешь?

Моня отпустила раму и только потому сразу не свалилась, что сзади ей в спину упирались ветки вишни. Полулежа на вишне, она посмотрела вверх, и ей показалось, что на нее вот-вот упадут огромные очки Буланкиной, которая высунулась из чердачного окна.

– Вас ищу, – ответила Моня. – Бабушка просила передать лекарство от суставов. – И прибавила: – Здравствуйте!

Без вздоха, это точно.

– Сейчас спущусь!

Моне показалось, что Буланкина швырнула в нее эти два слова со второго этажа. Больно не было, но она дернулась, и вишни все-таки стряхнули ее с веток на землю. «Ничего, – подумала она. – Главное, отдать коробочку».

Буланкина уселась на ступеньку, скинула матерчатые тапочки, а ноги опустила в тазик с водой.

– Ужасная погода, – объявила она. – Совсем дышать нечем. Солнце это… А ты как сюда? Через забор?

Моня кивнула. Врать нехорошо, конечно, но раз Буланкина сама спросила, то пускай думает, что через забор, и не ругается с Шурой.

– Бабушка сказала, что надо прямо утром принимать, я и торопилась.

И это-то правда, кстати.

– А почему не позвала?

Буланкина взяла коробочку с таблетками.

– Ну, что там у тебя? А… Хорошо. Что, горошек-то душистый так и не выбросили?

– Нет, – ответила Моня. – Посадили.

Буланкина уставилась на нее сквозь очки.

– Это лихомарские цветы.

– То есть как? – удивилась Моня.

– Так. Их тебе лихомара дала.

– Мне их дачница дала, – возразила Моня. – Как это… со второго сектора! Из-за речки, в общем. Тетя Маша.

– Ага, тетя Маша! – усмехнулась Буланкина. – В длинной юбке? В блузке с рюшами? Белая вся? Говорю тебе, лихомара это, из болота. Она так в лесочке гуляет, дачницей прикидывается. А сама высматривает, кого к себе в болото зазвать. Вот теперь ждите, она вас по горошку отыщет! А вы еще сестру твою Горошиной зовете.

Моня почувствовала, что замерзла. Лучше топать в Ямищево под открытым солнцем, чем стоять в этой тенище!

– Извините, мне пора, – сказала она как можно вежливей. – Можно, я через калитку выйду?

– Можно, – разрешила Буланкина. – А то еще забор сломаешь.

Она со стонами вытащила ноги из тазика и, не вытирая, сунула в тапочки.

– Пошли, я тебя через ту калитку выпущу.

– Дальнюю? – испугалась Моня. – Ой… а можно, я на улицу?..

– Зачем тебе на улицу? А в лесок ты почему не хочешь? Заодно клубнику бы мне помогла обработать…

Буланкина посмотрела на нее исподлобья, совсем как корова фермерши Лиры. Моня растерялась. Как бы это попроще объяснить, почему она не хочет в лесок? И тем более, обрабатывать клубнику! Почему-то на языке вертелось слово «деточка», что на участке у Буланкиной было совсем уж некстати.

– Потому что меня Алевтина Семеновна ждет! – выпалила она.

– Еще одной дома не сидится, – проворчала Буланкина. – Ну, это до поры, до времени…

– Что? – не поняла Моня.

– Ничего. Подожди, я ключи возьму.

Пока Буланкина отпирала свои два замка, Моня думала, что скажет, когда Алевтины Семеновны на улице не окажется. Ведь как ей там оказаться, если все остались ждать у Шуры Никитиной! А может, она вообще уже ушла домой, встречать Бабулю с Горошиной. Но, что удивительно, за калиткой стояла Алевтина Семеновна и ждала.

– Доброе утро! – поклонилась она Буланкиной.

– Здрассте, – буркнула Буланкина и захлопнула калитку.

Алевтина Семеновна заглянула Моне в лицо с таким видом, будто хотела проверить, не поднялась ли у нее температура.

– Идемте! – шепнула ей Моня, и от буланкинской калитки они поспешили к Шуриной.

– Ну, что? – подскочила к ним тетя Валя. – Отдала? Что ты там видела?

– Музейную мебель, – ответила Моня.

– Ишь ты! – заметила Шура Никитина.

– И много тазиков с водой. Она в них мочит ноги.

– Я ж говорю: ни к чему ей лекарство! – возмутилась тетя Валя. – Если б суставы болели, она бы куталась, а не баландалась бы в холодной воде. Тьфу! Зря только время потратили.

Носков поглядывал на Моню озабоченно и, кажется, хотел выяснить, не пытались ли ее заколдовать, но не стал при взрослых. Моне-то было уже все равно, слышат они, или нет.

– Прикинь: Буланкина катит бочку на наш душистый горошек, – пожаловалась она. – Говорит, если я его не выброшу, Верке будет плохо!

– Душистый горошек! – воскликнула Алевтина Семеновна. – Это ведь мой любимый цветок! Розы на первом месте, он на втором. Почему же я его у вас еще не видела?

– Горошек у Машки шик-карный в этом году! – подхватила тетя Валя. – Она же его мимо меня домой тащила.

И прибавила, наклонившись к Моне:

– Ничего с ним не делай, слышишь? Буланкина все вр-рет!

У калитки Алевтины Семеновны дожидались Бабуля с Горошиной.

– Вот они, мои дорогие! – застрекотала Алевтина Семеновна, обращаясь, в основном, к Горошине. – Какие прекрасные у меня сегодня гости! Мы сейчас пойдем нюхать розы, потом будем читать стихи, а потом, может, еще и сами что-нибудь сочиним…

– Ну, я уже сочинила, – сказала Горошина.

– Серьезно? Так почитай нам, пожалуйста!

Горошина с торжественным видом проговорила:

– Город такой тоскливый,

Город такой визгливый!

– Умница! – похвалила тетя Валя. – Так и есть. На даче лучше.

– Боже мой! – вскричала Алевтина Семеновна. – Растет вторая Вера Инбер! Ты знаешь, что стих про сороконожку придумала Вера Инбер? Тоже Вера, ты представляешь?

Горошина закивала, будто и вправду представляла.

– Мы пойдем, – шепнула Моня Бабуле, но Алевтина Семеновна услышала.

– Как! А розы? Ты еще не видела, какой у меня сорт! Все время забываю, как называется. «Барбара Остин», или что-то вроде того… А Альбертик знает стих про сороконожку?

– Мы в лесок…

– Вы подумайте! Им в лесок! Ну, идите, деточки. Пока!

– Да. Пусть гуляют, пока не застроили! – заметила тетя Валя. – На розы еще насмотрятся.

– А чего это она нас деточками все время зовет? – проворчал Носков.

– Забей! – сказала Моня. – Зато ее на дух не выносит Буланкина.

– Вот тут я познакомилась с тетей Машей со второго сектора, и она мне подарила душистый горошек, целую охапку, – сказала Моня, когда они с Носковым дошли до болота. – А эта дура Буланкина только что заявила, что тетя Маша – лихомара, и теперь она по этому горошку найдет наш участок и утащит Горошину в болото!

– Ты еще не знаешь, что мне заявила Ба, – отозвался Носков. – Что меня назвали Альбертом в честь Эйнштейна!

– Кого? – переспросила Моня.

– Эйнштейн, фамилия такая. Он тоже был Альбертом и придумал теорию относительности. А зачем мне быть Альбертом, если я Носков, а не Эйнштейн?

– Эйнштейн, пожалуй, получше, чем Нарский, – заметила Моня. – Может, тебе на него потом Носкова поменять…

Они обошли болото, поднялись на бугор и стали спускаться на дно бывшего пруда.

– И что ж мне тогда – еще одну теорию относительности придумывать? – сказал Носков.

– А это что такое?

– Ой-й… я такое не изобрету. Я только запомнил, что если я, допустим, лежу и спокойненько сплю, то относительно кровати я не двигаюсь. Но при этом относительно Солнца я лечу. Земля же вокруг Солнца вращается, и моя кровать вместе с ней. Но это не помешает мне свалиться с кровати на пол, потому что, Ба говорит, закон гравитации никто не отменял, хоть мы его еще не проходили, и все, что падает, всегда падает вниз.

– Прикольно.

– А может, относительно настоящих лихомар твоя тетя Маша – человек, – продолжил Носков, – а относительно нас с тобой – лихомара.

– Это Буланкина относительно нас с тобой лихомара, а с тетей Машей все в порядке! – возразила Моня.

Они прошлись вдоль речки, высматривая хоть какой-нибудь мостик. Напротив большого острова над водой были перекинуты две жердочки, довольно хлипкие с виду. Моня с Носковым посмотрели на них и решили, что сойдет: все равно, в этом месте мелко и пиявок нет.

Тот берег Моне сразу не понравился. Во-первых, можно было подумать, что по нему походила бреховская корова, нарочно продавливая землю копытами. Во-вторых, очень не хватало цветов. В-третьих, остров вблизи напоминал дикобраза, только вместо иголок из него торчали прямые и длинные красновато-коричневые стебли каких-то кустов. Правда, на концах у них были все-таки листья, но это не спасало: кому захочется гулять по дикобразу! Местами среди дикобразных кустов краснели кисти бузины, а в середине острова росли ивы, так что он казался не только колючим, а еще и лохматым.

– Давай обойдем его – и домой, – предложила Моня.

– Да по такой дороге ты его сто лет будешь обходить! – нахмурился Носков.

«Где это он увидел дорогу?» – подумала Моня.

Ни дороги, ни тропинки не было в помине. Они побрели по кочкам, огибая остров с левой стороны. Носков сделал три шага и разворчался:

– Не-ет, это какой-то относительный остров. Его открывать неинтересно. С нашей стороны речки он лучше смотрится. Давай обойдем не полностью, а частично, чего на него время тратить!

– Сам ты относительный! – возмутилась Моня.

И тут они все-таки совершили открытие, хоть Носков и ворчал. Выяснилось, что остров был не круглым, – а ведь если смотреть на него с бугра – с бывшего берега пруда, то он формой напоминал пирог, который испекли в круглой сковородке. То есть, может, он и был бы круглым, но с одной стороны у него не хватало части, похожей на большой кусок пирога, от которого острый конец уже отъели.

– Вот видишь! – сказала Моня. – И даже времени почти не потратили.

– Бухта! – обрадовался Носков. – Значит, сюда при графе на лодках приплывали. Пошли!

И устремился в эту самую бухту, как будто был и сам лодкой. Но все-таки лодкой Носков не был, и плавно войти в бухту ему не удалось. Бухта вся заросла какой-то высокой и жесткой травой, и вмятины среди этой травы оказались даже глубже, чем у речки. Можно было подумать, что там причаливало целое стадо коров, а не одна бреховская, хотя про стадо Моня только слышала – от Бабули и мамы. Так что Носков спотыкался о траву и проваливался в ямки и, будь он, в самом деле, лодкой, пожалуй, перевернулся бы.

Моня молча ковыляла следом и думала, что, в конце концов, не каждому доводится обходить острова не по берегу, а по дну.

В самой глубине бухты над берегом нависала ива. Под ней кусты не росли – а может, просто еще не выросли. На свободном от кустов месте сидела тетя Маша в блузке с рюшами, обхватив руками колени, накрытые длинной серовато-белой юбкой.

Лихомара в то утро засиделась в бухте дольше обычного. Она думала о том, что скоро все станет по-другому. О том, что придется привыкать к ямищевскому пруду, который при первом знакомстве показался ей ужасно неуютным по сравнению с домом. Что Ямищевская – доброе, конечно, существо, но очень уж общительное, и после переезда не даст ни минуты побыть в одиночестве. Солнце поднялось довольно высоко, и Лихомара понимала, что пора к себе, но все не улетала, потому что еще немного – и никакой тебе бухты. «Да, и в Ямищеве не цветет голубая герань, – вспомнила она, – а тут цветет!» Голубая герань цвела, впрочем, не везде, а только в том месте, где бреховские огороды доходили до бывшего пруда. Лихомара взглянула в ту сторону и увидела, как из-за мыса, которым оканчивалась бухта, выходит Маша, внучка Бабушки Домашней Обыкновенной, с каким-то мальчиком.

Компания Лихомаре не требовалась, вот уж нет, особенно сейчас, но она подумала, что надо, наверное, сказать насчет душистого горошка. И осталась сидеть под ивой. Они ее заметили не сразу, потому что смотрели под ноги. Только в середине бухты, когда земля стала поровней, подняли головы, Маша заулыбалась и помахала ей рукой. Лихомаре захотелось помахать в ответ, но получилось какое-то невнятное шевеление. «Надо еще попробовать дома», – решила она.

– Здрассте, тетя Маша! – воскликнула Моня, подойдя ближе.

Остров сразу показался ей симпатичнее, потому что когда в незнакомом месте встречаешь добрых знакомых, оно становится немного уютнее.

– Ммм… здрассте, – повторил за ней Носков.

– Это Носков, – представила Моня. – А это тетя Маша, я тебе говорила.

«Вот Зайцевская меня ругает, а насколько лучше в человеческом виде, – подумала лихомара. – Есть лицо, и можно улыбнуться!»

– Доброе утро! – улыбнулась она.

– А вы тут часто бываете? – спросила Моня.

Она, конечно, предпочла бы спросить, не была ли тетя Маша накануне в Ямищеве. Но вдруг папа прав, и все это просто померещилось от жары.

– Да… – Лихомара вздохнула, подумав о том, что еще чуть-чуть, и «часто бываете» останется в прошлом. – Но ранним утром здесь лучше.

– Меньше кочек? – уточнил Носков.

– Не так жарко.

Носков оглядел бухту.

– А вы как идете – как мы, или по острову?

– Как вы. – Лихомара не стала объяснять, что не столько идет, сколько летит. – Тут кругом заросли. Чаща.

– Ужас! – объявила Моня. – Надеюсь, при графе было получше. Моя сестра такие места называет глубжей.

– Да? – снова улыбнулась лихомара. – Как поживает душистый горошек?

– Очень хорошо, – ответила Моня. – Вьется по веревочкам – папа для него натянул – и уже довился почти до крыши сарая. Всем нравится, кроме Буланкиной.

– Буланкина не в счет, – заметил Носков, – ей ничего не нравится, один туман.

– После нее гулять уже не выйдешь, – сказала лихомара, так как знала теперь, кто такая Буланкина. – Такой начинается туман, что островов не видно.

– Вы тоже заметили? – обрадовался Носков.

– А вы не были в субботу на собрании? – перебила Моня.

– Н-нет, – растерялась Лихомара.

Но Моня не удивилась, потому что если бы сама жила во втором секторе, то на собрания бы точно не ходила.

– Она хочет засыпать наше болото, представляете? – продолжала она. – А папа говорит, что это историческое болото, еще от графа осталось. И про него, между прочим, легенда есть. Что одну родственницу графа, не то сестру, не то племянницу, лихомара заманила в туман. Это была какая-то злющая лихомара вроде Буланкиной, а вообще, они, говорят, добрые. И, короче, родственница упала в болото и тут же сама стала лихомарой, а настоящая лихомара превратилась в сестру или племянницу и пошла себе к графу, а он ничего не понял.

– Боже мой! – прошептала лихомара.

– А если родственница до сих пор живет в болоте? А его из-за этой Буланкиной засыплют, представляете?